Глава 4

Сыч, может, и пришёл. Только знать об этом, кроме самого Сыча, никому не положено.

Эта весьма здравая мысль догнала меня, когда я уже взялся за край окопа, чтобы вылезти. Догнала и придержала, как рука за шиворот.

Я сполз обратно на дно, сделал вид, что поправляю валенок. А сам быстро прикинул, сколько успел наворотить за последний час. Из лучших побуждений, конечно, но всё-таки. Вернее, формулировка «лучшие побуждения» здесь не совсем уместна. Просто тупо вытаскивал свою задницу из крайне поганой ситуации. Ну и заодно все задницы, которые оказались рядом.

Снял пулемётный расчёт — три выстрела, три трупа. Это раз. Уложил двоих фрицев в окопе на глазах у Кузьмича. Это два. Ротному прямым текстом сказал: пулемёт — моя работа. Это три. А ещё раньше, в воронке, прочитал лейтенанту целую лекцию по тактике: как ползти, когда вставать, почему не ложиться под ракетами. Потом свалил всё на Кузьмича, который об этом ни сном ни духом — четыре.

И все вышеперечисленные героические подвиги совершил рядовой Чайка. Студент, который, если верить словам сослуживцев, ещё днём от каждого разрыва в снег закапывался.

Для одного вечера, пожалуй, многовато.

Ракитин перед отправкой предупреждал: со своими надо быть аккуратнее. Я тогда пропустил это мимо ушей. Какие свои в Берлине сорок первого? А вот поди ж ты. Своих теперь навалом. Вот они, кругом. И для них студент, который воюет как разведчик с сорокалетним стажем, никакой не герой, а крайне подозрительная личность.

Его, как только пыл боя утихнет, первым делом отведут к особисту. Или к любому, кто работает с предателями и диверсантами. А там разговор короткий: откуда умеешь, кто учил, на кого работаешь? Скажу правду — отправят в дурку. И это лучший вариант развития событий. С большой долей вероятности вместо дурки будет что-то похуже. Совру, начну сочинят то, чего в биографии Чайки не было, — рано или поздно все равно вскроется правда. Итог один — большая и очень глубокая жопа.

Значит, так. Отгеройствовал — и хватит. Дальше Чайка воюет как все. Ну, почти как все. Просто везёт ему, дураку. На войне такое бывает. Новичкам вообще поначалу везёт, это любой фронтовик подтвердит.

С деревней разберёмся, потом сяду и спокойно подумаю, как быть дальше.

Я оставил валенок в покое, посмотрел на ротного. Он был занят тем, что пересчитывал своё войско. Лазил по окопу, пригнувшись, тыкал то в одного, то в другого и беззвучно шевелил губами. Потом выпрямился, провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с этого лица копоть и усталость. Затем обернулся куда-то в темноту и спросил:

— Сержант Бондаренко! Башка совсем не соображает. Сколько у нас штыков осталось?

— Двадцать девять, товарищ лейтенант, — ответили ему из темноты. — С вами вместе. И раненых шестеро. Тяжелые. Остальные…

Бондаренко замолчал.

— Да знаю я, что с остальными! — огрызнулся лейтенант. — Значит, так… Слушай приказ! — Ротный говорил негромко, но так, чтобы слышали все. — Делимся на группы. Гришин! Ты берёшь троих, остаёшься здесь, с ранеными. Приказ всё тот же, левый край твой. Полезут с той стороны — бей гадов так, чтобы с них говно во все стороны летело. Бондаренко! Ты берёшь четверых. Дуйте ко второй избе. Сам за старшего. Савельев! Тоже идёте пятёркой. На вас третий, четвёртый дом и ещё два по улице. Ефимов! Берёшь тоже четверых. Двигаетесь огородами, задворками, к миномётам. В лоб не лезть! Подобрался, залёг и ждёшь, пока мы с другого края зайдём. Левшин, твоя пятёрка по соседней улице идёт параллельно Савельеву.

Ротный перевёл дух, обвёл всех взглядом.

— В темноте своих не перестреляйте. Кто идёт — окликать: «Тула». Отвечать: «Тамбов». Не ответил — значит, фриц. Взяли избу — сразу дайте мне знать, я должен понимать ситуацию. Если совсем прижали фрицы — тоже посыльного. И это… товарищи… — лейтенант помолчал, потом добавил: — Давайте выживем всем гадам назло. Гранаты у кого есть — делить поровну. Убитых немцев осмотреть, забрать оружие. Избы постараться уберечь — нам в них ещё ночевать… если повезёт. Вопросы?

— Вопросов не имеется, товарищ лейтенант, — ответил Гришин, он стоял ближе всех.

Остальные коллективно буркнули, что всем всё понятно.

— Вот и молодцы, — невесело усмехнулся ротный. — Значит, так, ребятушки. Чем быстрее возьмём всю деревню и выкурим немчуру, тем быстрее сможем дух перевести.

Я молча слушал приказы, вообще пока никуда не лез.

Людей, кстати, лейтенант распределил грамотно. Группы по пять, у каждой старший и своя задача, пароль на ночь, связь после каждого дома. Я бы и сам почти так же сделал. Почти.

По-хорошему, миномёты надо брать первыми, пока немцы не очухались. Но говорить это вслух не стал. Студенты командирам своё мнение не высказывают. Особенно в моём случае. Пока вроде бы ротный делает всё относительно правильно. Обойдётся без моих подсказок. Если уж совсем затупит, тогда как-нибудь вмешаюсь. Пока не очень понимаю, как, но придумаю.

— Кузьмич, Чайка, и вы двое — со мной, к крайней! — Лейтенант махнул наганом в сторону избы. — Остальные — по группам и вперёд! Шевелитесь, пока фриц не опомнился!

«Вы двое» — это коренастый с сапёрной лопаткой и тот самый зелёный парнишка, что никак не мог выдернуть штык из немца. Оба рядовые. Коренастого я про себя сразу окрестил Лопатой. Так проще. Парнишку — Малым. Он и правда был мелкий, шинель висела на нём, как на вешалке. Один чёрт, имён не знаю. А спрашивать — себе дороже.

Крайняя изба стояла к окопу торцом. В торце виднелось окно, тёмное, без стекла. То ли выбили, то ли фрицы сами вынули, чтобы стрелять было сподручнее. Дверь, понятное дело, расположена с другой стороны, выходит на улицу. Если обойти угол, пройти вдоль стены и снова свернуть — как раз попадём к крыльцу.

Ротный полез из окопа первым. Крайне энергичный товарищ, надо признать. Прётся в самое пекло впереди своих бойцов. Либо реально не понимает, что командир — это голова, а голову под пули подставляют только идиоты. Либо так он удолбался с этой Дубровой, что готов грудью лечь на амбразуру, лишь бы штурм состоялся и благополучно завершился взятием деревеньки.

За лейтенантом выстроились Лопата, Малой и Кузьмич. Я встал последним. Самое правильное место для студента, который боится. И самое удобное, чтобы видеть всех сразу, но чтобы они не видели меня. А вернее, то, что буду делать.

Немцы пока молчали, видимо, переваривали случившееся и соображали, что делать. Наша сильно усечённая рота ухитрилась закрепиться на окраине деревни, но немцам точное количество атакующих неизвестно. У страха, как говорится, глаза велики: они сейчас ошибочно полагают, что нас гораздо больше. Вот и затихли. Ненадолго.

Миномётчики тоже помалкивали. Сейчас бить нельзя: в крайних избах ещё сидят их же камрады. Только ракеты из глубины деревни начали взлетать снова. Реже, чем час назад, но всё же. Фрицы хотели видеть, что творится на окраине.

— Смотри, студент, чтобы сзади никто не подобрался, — тихонько наказал мне Кузьмич. — Это твоя основная задача.

Я молча кивнул.

Наша группа вереницей двинулась вперёд.

Вдоль дома снега намело по колено. Шли тихонько, стараясь не обнаружить своего присутствия. Каждый раз, когда над деревней хлопала ракета, замирали и вжимались в брёвна. В избе стояла тишина. Нехорошая такая тишина, внимательная. Ещё минут десять назад оттуда стреляли из окна, теперь ни звука. А по моим подсчётам должно быть не меньше двух немцев. Это в лучшем случае. Но может быть и четверо.

Очень сомневаюсь, что фрицы покинули своё укрытие. Им некуда бежать из этой избушки. Да и потом, поди, уверены, что из засады быстро разберутся с русскими, если те сунутся в дом.

Под окном прошли, согнувшись в три погибели. Ротный, за ним Лопата, Малой, Кузьмич. Я тихонько притормозил, прислушался. За стенкой раздался шорох. Еле слышный. Такой, что и не различишь, если специально не стараться. Я старался изо всех сил.

Причём шорох отдалялся от окна, а не приближался к нему.

Ай-яй-яй… Это кто у нас такой хитрожопый?

Фрицы, похоже, двигаются внутри дома ровно в ту сторону, куда идёт наша группа. То есть к крыльцу. И если они не проявляются, стараются не шуметь, значит, их там значительно меньше, чем нас. А еще значит, что гады готовят какой-то крайне неприятный сюрприз.

По-хорошему, надо бы отправить одного в окно, чтобы подобрался сзади. Остальные пусть создают видимость активности перед входом в дом. Но опять же, если скажу это вслух, только проблем себе создам. А толку особо не будет. И Лопата, и Малой, и Кузьмич не профессионалы. Эти, если попробуют забраться к фрицам в тыл, только шуму наведут.

Проблема в том, что судя по всему, рота у нас сборная. В основном Московские добровольцы — студенты, рабочие, служащие. Плюс остатки каких-то частей, которые где-то выбили, а уцелевших перекинули сюда. Вроде того же Кузьмича. Воюют мужики на чистом энтузиазме и опыт у них чисто полевой.

А деревня — совсем другое дело. В поле главное — масса и скорость. Добежал, не залёг, задавил числом. В избах всё наоборот. Тут масса только мешает. Сбились кучей у крыльца — готовая мишень. Дверь простреливается, окно простреливается, на чердаке может сидеть кто угодно, в подполе тоже. Каждая изба — маленькая крепость, и брать её надо не толпой, а с умом. По двое-трое: один работает, другой прикрывает. В дверь не ломиться, если можно зайти с тыла, через окно. И смотреть не только вперёд, но и вообще во все стороны.

Только кто ж им это объяснит? Настоящих уличных боёв, таких, какие потом будут в Сталинграде, Красная армия ещё не видела. А я эту науку уже прошёл. В Грозном. Нас ведь тоже учили воевать в поле. А потом закинули в город, где стреляют из каждого окна, из каждого подвала. Первые дни мы точно так же лезли в двери толпой. Пока не поумнели. Те, кто дожил.

Ладно… Всё сам, всё сам… Тем более, в подполе остался пулемёт. Цел ли он после гранаты, не знаю. Но нам будет очень кстати, если все-таки цел.

Ротный свернул за угол и повёл группу вдоль длинной стены, к улице. Я потоптался на месте, потом присел, привалился спиной к брёвнам, принялся старательно поправлять валенок. Второй раз за вечер. Самому тошно от того, каким придурком выгляжу, но так будет лучше.

Выждал пару секунд, выглянул из-за угла.

Ротный вдруг вскинул руку, группа замерла у края стены. Ещё шаг — и окажутся как раз за следующим углом, перед крыльцом.

Сначала не понял, чего он встал. Потом сообразил. Крыльцо выходит на улицу, и она, эта улица, прекрасно простреливается из соседней избы, куда лейтенант отправил Бондаренко. Высунешься — моментально снимут. Ротный ждёт, когда наши прижмут соседей или хотя бы проверят наличие фрицев.

Отлично. Значит, у меня есть пять минут. Может, семь. Зависит от того, насколько шустрый сержант Бондаренко.

Я тихонечко сдал назад, вернулся к окну. Подоконник оказался на уровне подбородка.

Просунул винтовку в окно, аккуратно опустил на пол. Отстегнул сумку, в которой осталась одна лимонка, и так же аккуратно пристроил рядом. Две немецкие колотушки вытащил из-за ремня, положил рядом со стенкой, на снег. Затем осторожно подтянулся на руках, стараясь даже не дышать, одним движением перевалился через подоконник.

Не знаю, каким чудом мне удалось заставить тело Чайки действовать как надо. Не громыхать, не пыхтеть, не производить вообще ни звука. Наверное, оно просто смирилось, что теперь приказы отдаёт какой-то псих, и перестало сопротивляться.

Подумал немного, потом аккуратно снял валенки. Сначала один, затем другой. Сам по себе войлок тихий, но на подошву налип снег. Будет скрипеть.

Взял винтовку, на цыпочках двинулся вперёд. Ноги моментально заледенели — по хрену. За пять минут не отвалятся.

Добрался до угла, который ближе всего к выходу из комнаты, замер. И в этот момент услышал шёпот.

Говорили двое, в сенях.

— Sie kommen. Wer zuerst an der Tür ist, kriegt eine Kugel. Schieß direkt durchs Holz. (Идут. Кто первым окажется у двери, получит пулю. Стреляй прямо через доски.)

— Und die anderen? (А остальные?)

— Die wollen ihn dann wegziehen. Dann mache ich leise die Tür auf und werfe die Handgranate raus. (Остальные полезут его оттаскивать. Тогда я тихонько приоткрою дверь и выкину гранату.)

Ага. Все-таки двое. Сидят у самой двери, ждут гостей. С подарочком.

Пальцы начали расстёгивать шинель раньше, чем мозг сообразил, что я делаю. Мне сейчас всё это советское обмундирование — одна сплошная помеха.

К счастью, группа ротного, которая очень старалась быть неслышной, на самом деле производила столько шума, что мама не горюй. К счастью для меня, конечно. Они постоянно переступали с ноги на ногу, отчего снег скрипел, как несмазанная дверь, пыхтели, сопели, что-то даже шептали. Что именно — не понять, но их бу-бу-бу из-за стены слышалось прекрасно. Идиоты, твою мать…

Впрочем, сейчас всё это только на руку. Ротный и его команда отвлекают двух фрицев от того, что происходит в комнате.

Снял шинель, положил её возле стены. Тут со стороны соседней улицы раздались наконец выстрелы и громкие крики. Похоже, одна из групп вступила в бой.

Пользуясь фоновым шумом, отомкнул штык. Нажал защёлку, провернул, стянул со ствола.

По сути, теперь в моей руке была четырёхгранная игла длиной почти в локоть. Рукояти никакой, только трубка, которой штык садится на ствол. Колоть таким удобно, держать — не очень. Перехватил за трубку, как шило. Шило и есть. Только большое.

Через секунду захлопало у соседней избы. Бондаренко приступил к выполнению своей задачи. То есть отсчёт пошёл.

Я выдохнул, затем вдоль стены двинулся к дверному проёму. Надо ускоряться. И так уже две минуты потратил.

Моя задача — убрать немцев тихо. Так тихо, чтобы даже свои не спалили.

Добрался до выхода в сени, прижался к косяку. Выглянул.

Темнота там стояла — хоть глаз выколи. Но в двери, той самой, что выходит на крыльцо, серели щели. Тонкие, еле заметные. Мне и этого хватило. На их фоне фрицы проступали двумя тёмными пятнами.

Один стоял на колене у самой двери, чуть сбоку, и целился в доски на уровне груди. Второй сидел на корточках у стены, шагов на пять ближе ко мне. Из его кулака торчало что-то длинное.

Колотушка. Колпачок, ясное дело, уже открутил, шарик со шнурком наготове. Ждёт, гад, дорогих гостей.

Оба сидели ко мне спиной. Оно и понятно. Всё их внимание было там, на улице, где за углом топтались, сопели и бубнили наши. А что сзади, через окно, кто-то может залезть, фрицам даже в голову не пришло. Они ведь сами только что от этого окна ушли и прекрасно видели, куда двигается группа. Значит, там пусто.

Начинать надо с того, кто с колотушкой. Стрелок, если что, пальнёт в дверь — шумно, но не смертельно. Наших у двери пока нет. А вот гренадёр хренов, если успеет дёрнуть шнур, превратит нас троих в одну кучу ошмётков. Будет по классике — всё смешалось в доме Облонских.

Шагнул в проём. Половица даже не пикнула. Молодец, Чайка. Молодчина! Привыкает. Ещё шаг. Немец с гранатой не шелохнулся. Сидел, вытянув шею к двери, и слушал крыльцо.

Я метнулся вперёд. Левой ладонью зажал фрицу рот и нос разом. Рванул голову на себя и вбок. Шило вошло под ухо, снизу вверх. Немец дёрнулся всем телом, тут же обмяк. Даже не захрипел.

Твою мать… Получилось… Честно говоря, думал, студент мне всё дело запорет. Вернее, его тело. Оно же таких навыков не имеет. Видимо, мозг начал посылать более чёткие, понятные команды.

Колотушка вывалилась из разжавшихся пальцев немца, глухо стукнула об пол.

— Erich? Was ist los? (Эрих? Ты чего?)

Стрелок начал оборачиваться. Не успел. Мой удар пришёлся ему в шею, над воротником шинели. Немец завалился набок, прямо на меня. Подхватил его вместе с винтовкой, опустил на пол. Аккуратно, без стука.

Всё. Секунд пять, не больше.

За стеной всё так же сопела и бубнила суперкоманда ротного. Ничего не заметили. Молодцы.

Тем временем выстрелы у соседней избы затихли. Кто-то заорал по-русски, длинно и матерно, но очень радостно. Бондаренко, похоже, закончил.

А это значит, ротный вот-вот двинет к крыльцу. Минута у меня есть. Может, полторы. Если повезёт.

Теперь самое интересное.

Два мёртвых фрица с дырками от штыка. В избе, куда никто из наших не входил. Ротный, конечно, не следователь. Но и не дурак. Может, заподозрит что-нибудь особо нежелательное.

Значит, пусть фрицы подорвутся сами. Своей же колотушкой. На войне и не такое случается. Шнурок зацепился за пуговицу, граната выскользнула, неловко повернулся — и привет. Особенно когда сидишь в темноте на корточках, весь на нервах, а за дверью русские.

Прикинул путь. От двери до проёма, потом через всю соседнюю комнату к окну. Метров восемь. На колотушке запал — четыре с половиной секунды. Вроде бы целая вечность. Только в темноте, в портянках, да ещё с шинелью, винтовкой и валенками в обнимку — не успею. Значит, сначала барахло.

Подхватил шинель, оружие, метнулся к окну. Валенки швырнул в сугроб. Остальное — туда же. Винтовку опустил аккуратно, прикладом вниз, чтобы не звякнула. Сумку тоже. Штык — следом.

Вернулся к фрицам. Поднял колотушку. Шарик качался на шнурке, как ёлочная игрушка. Подарок от вермахта. С доставкой.

Если даже не успею добежать до окна, спасёт стена между сенями и избой. Бревно колотушку выдержит.

Прислушался напоследок. Моя суперкоманда всё еще топталась за углом, у стены. До крыльца не дошли. Значит, рванёт мимо них: дверь вылетит на улицу, а бревно и угол прикроют. Разве что уши заложит. Переживут.

Сжал рукоять покрепче, дёрнул шарик. В рукояти зашипело.

Колотушку положил на пол, между фрицами. Метнулся в соседнюю комнату, к окну. Нёсся, как ошпаренный, огромными прыжками.

Раз.

Проём.

Два.

Вдоль стены, к окну.

Три.

Головой вперёд, будто ныряю в прорубь.

Четыре…

Сугроб принял меня как родной. И тут же за спиной бухнуло.

Изба подпрыгнула. Из окна над головой вырвался клуб пыли пополам с сажей, с крыши съехал пласт снега и накрыл меня, как одеялом. Где-то на той стороне с треском вылетело на улицу что-то большое. Дверь, судя по звуку.

В ушах звенело. Ну, это мы сегодня уже проходили.

Выкопался и сразу принялся очень быстро приводит себя в подходящий вид. Прямо как на первом месяце срочки — успеть, пока горит спичка. Шинель накинул, крючки застёгивать некогда. Один валенок натянул сразу. Второй, как назло, зарылся в сугроб и набрал снега под завязку. Чёрт с ним. Некогда выколачивать. Сунул валенок под мышку, сгрёб сумку, гранаты впихнул туда же. Схватил винтовку, вернул штык на место и рысью потрусил к своим.

Вывернул из-за угла очень вовремя. Мои сослуживцы как раз отошли от взрыва и уже были на крыльце. Ротный с наганом нырнул в чёрный проём, где совсем недавно висела дверь. Лопата — за ним. Малой топтался на ступеньках и таращился на выбитые доски. Кузьмич задержался, обернулся.

— Чайка! — рявкнул он. — Ты где шлялся, студент? Тебе что велено? Сзади смотреть!

— Так смотрел… — пролепетал я и потряс валенком для убедительности. — Показалось, кто-то сзади подкрадывается. Пошел проверить. А потом провалился. Там у стены яма. По пояс. Валенок черпанул…

В избе чиркнула спичка. Ротный решил проверить, чего это немцы сами, без его участия, взорвались.

Я стукнул валенком о стенку, натянул его на ногу и забрался на ступени. Заглянул через плечо Кузьмича.

Огонёк выхватил из темноты закопчённые брёвна, опрокинутую лавку и двух немцев у порога. Вернее, то, что от них осталось. Колотушка — граната наступательная, осколков у неё почти нет, зато ударная волна в тесной избе — будь здоров. Разглядывать там было особо нечего.

Ротный присел на корточки, поднёс спичку ближе. Потом подцепил стволом нагана что-то с пола. Колпачок от колотушки. Открученный.

— Значит, сами, — подытожил лейтенант. — Готовили нам гостинец, да не удержали.

— Колотушку уронили, раззявы! — авторитетно заявил Кузьмич. — Я такое видал. У них шнурок снизу. Зацепится за что — и поминай как звали.

Видал он. Ну конечно. Как опоссумов в Африке, которые так-то живут в Америке.

— Бог не Тимошка, видит немножко, — хмыкнул Лопата и с удовольствием сплюнул прямо на остатки фрицев.

— Видали? — Ротный зыркнул на Малого. — Вот так с гранатой и бывает, когда руки из жопы растут. Запомни, боец.

Малой судорожно закивал.

Спичка догорела ротному до пальцев. Он тряхнул рукой, выругался.

— Ну и хрен с ними. Нам меньше работы. — Затем обернулся, глянул на меня. — Чайка! Впредь держись рядом. Не отставай. То, что тебе удалось разобраться с пулемётчиком, — чистой воды случайность. Так бывает. Самое главное — не уверовать в свою везучесть. Иначе быстро сдохнешь.

— Есть, товарищ лейтенант! — бодро рявкнул я в ответ и вытаращил глаза. Мол, полностью согласен с версией про везучесть.

Прежде чем двигаться дальше, ротный отправил Лопату в подпол. Ну как отправил. Я просто случайно «вспомнил» Кузьмичу на ушко, что в подполе мог уцелеть пулемет. Кузьмич сразу же сообщил ротному. А уже после этого лейтенант отдал приказ проверить.

Лопата спустился, погремел чем-то, чертыхнулся и вылез обратно. Довольный, как кот, укравший сметану. В руках у него был немецкий MG-34.

— Кожух посекло, сошку погнуло, приклад треснул. А затвор ходит! И патронов две коробки. Там внизу еще трое… — Лопата дернул плечом, — Посекло их, конечно, хлеще пулемета. Гранатой видать. Эта дура-то стояла на приступке у амбразуры, а граната скатилась вниз, фрицам на головы.

Все присутствующие одновременно посмотрели на меня. Они же помнят, кто снял пулеметчиков. Я тоже посмотрел на них, максимально искренним, наивным взглядом. Мол, везение, вы чего, забыли? Про себя подумал: как удачно додумался швырнуть лимонку для перестраховки. Иначе сейчас Лопата нашел бы не остатки расчета, по которым хрен чего разберешь, а три трупа с аккуратными, правильными дырочками в головах. Такую меткость было бы сложно списать на удачу.

— Вот это дело, — впервые за весь вечер по-настоящему улыбнулся ротный. — Иванченко! Тащи его Гришину, пусть левый край держит. Одна нога здесь, другая там!

Лопата подхватил пулемёт, сунул под мышку коробки с патронами и потрусил к окопу. Нагнал он нас уже у следующей избы, запыхавшийся и ещё более довольный.

Иванченко, значит. Вот и познакомились. Хотя Лопата ему, как ни крути, подходит больше.

Дальше дело пошло повеселее. Ротный после такого фарта вошёл во вкус.

Сам я при этом старательно изображал того самого студента Чайку, которым он был до моего появления. Тем более мои товарищи, как по заказу, любезно такую возможность предоставляли своими необдуманными поступками. Чтобы уберечь их головы и не обнаружить свои подозрительные навыки профессионала, приходилось творить лютую дичь.

К примеру, у следующей избы Малой вдруг решил, что удача благоволит всем, и полез на крыльцо первым. Глаза круглые, рот нараспашку, в голове ветер. Пришлось действовать в лучших традициях всех кретинов.

Я рванул вслед за ним, взлетел на ступени, «поскользнулся» на ровном месте. Ухватил придурка за шиворот и потянул за собой вниз. Мы «упали» прямо в сугроб. Через секунду в двери, ровно на уровне груди, появились две дырки. Эти фрицы тоже ждали появления русских в сенях и, судя по всему, собирались действовать по такой же схеме, как и первые.

Понять их можно. Чего бы и не выбрать подобную тактику, если мои сослуживцы сами лезут на рожон?

— Ты на хрена скачешь тут, как кенгуру⁈ — зашипел Кузьмич.

— Скользко… — буркнул я.

А вот Малой, надо признать, впечатлился. Он несколько секунд пялился на дырки в двери. Понял, что ровно на том месте стоял сам.

Вот как раз после этого ротный и решил действовать определённым образом. Сначала граната в окно, потом заходим. Схема так себе, но для пехоты сорок второго — почти академия. Гранат у нас было штук пять своих и ещё четыре немецких. Две, которые я брал с собой, пришлось отдать ротному. А вот лимонку придержал. На всякий случай.

Но даже в таком темпе случилась пара ситуаций, где мне пришлось снова вмешаться.

У очередной избы враг оказался шустрее. Лопата подскочил к окну, швырнул в дом немецкую колотушку. При этом товарищ Иванченко совсем не подумал о том, что колотушка взрывается не сразу, а через четыре с половиной секунды. Этого вполне хватит, чтобы выбросить гранату обратно.

Фрицы так и сделали. Лопата только успел обернуться и посмотреть на ротного радостным взглядом — мол, вот я тоже могу, — как из окна вылетела та же самая колотушка. Она шлёпнулась в снег в трёх метрах от нас.

— Ложись! — рявкнул ротный и прыгнул в сторону.

Остальные сделали то же самое и мгновенно легли в снег. Я — нет. В два прыжка успел подскочить к чёртовой гранате, схватил её и закинул обратно. Только после этого упал сам. Взрыв прозвучал ровно в тот момент, когда колотушка оказалась внутри. Успел.

— Чайка, ты, что ли? Ты ее туда? — уставился на меня ротный, оторвав голову от земли. Лицо у него было всё в снегу, особенно налепилось на брови.

— Да не понял ничего, товарищ лейтенант… — Я поднялся, хлопая растерянно глазами. — Смотрю: упала, схватил и обратно. Прямо как в голове что-то щёлкнуло. Со страху, наверное.

Лопата выбрался из сугроба, хохотнул и хлопнул меня по спине так, что клацнули зубы. Мои, естественно, зубы.

— Везучий ты, студент, как чёрт! — заявил сослуживец.

Я тактично промолчал. Про себя подумал: если бы ты, дурачок, вспомнил, что после шнурка надо досчитать до двух, было бы гораздо лучше.

Ротный ничего не сказал. Только снова посмотрел на меня. Долго, внимательно. Потом смахнул снег с бровей и отвернулся.

Взгляд этот мне не понравился.

Потом через пару домов Кузьмич вздумал перебежать улицу в полный рост. Над деревней как раз повисла ракета, и в слуховом окне напротив что-то шевельнулось. Я еле успел «споткнуться» о какое-то корыто и рухнуть на Кузьмича всей тушей. Тут же с чердака хлопнул выстрел. Пуля свистнула там, где только что была голова моего «учителя».

Стрелка сняли всей группой, залпом. Чья пуля оказалась самой точной — непонятно. Вернее, я то знаю, чья, главное — остальные не вкурили.

Кузьмич потом минут десять крыл меня по матушке и выковыривал снег из-за шиворота. Так и не понял, что я спас его шкуру.

Закончив со своим квадратом, мы пошли на помощь другим группам.

В доме, который достался Савельеву, фрицы засели на чердаке и огрызались так, что носа не высунешь. Пока все палили по крыше, я тихонько обошёл домишко, залез на сарай, который притулился рядом. Выждал, когда савельевские залягут в снег, закинул в слуховое окно лимонку и тут же нырнул за угол.

Чья рука сделала это — так никто и не понял. Решили, что Савельев постарался. Он, кстати, спорить не стал.

К полуночи Дуброва была наша. Ефимов со своими накрыл миномётчиков, когда те сворачивались, и это была самая лучшая новость.

Обошлось малой кровью. У Савельева двоих ранило, у Левшина одного убило на соседней улице.

Фрицы решили, что в Дуброву ворвалась как минимум дивизия. Остатки ушли огородами в темноту, бросив всё, что не смогли унести на себе. А гаубицу на себе, как известно, не унесёшь. Пушкари, кстати, драпанули первыми, едва стрельба покатилась по улицам. Побросали свои орудия и ушли налегке.

Когда все закончилось, ротный сел прямо на ступеньку ближайшего дома, выдохнул. Лицо у него стало… Черт… Да наверное по-настоящему счастливое.

Он выполнил приказ. Его красноармейцы взяли Дуброву ровно к двадцать третьему февраля. С праздником, ё-мое.