Глава 5

Изба, которую ротный выбрал для «штаба» и ночёвки, находилась в глубине деревни. Она оказалась небольшой — сени и одна комната, — но тёплой. Настолько тёплой, что даже невыносимо. Замёрзшее лицо тут же начало гореть, будто по нему прошлись наждачкой. Пальцы закололо так, что захотелось выйти на улицу и сунуть их обратно в сугроб.

— Вот сучьи дети, — хмыкнул Кузьмич. — Гляди, как натопили. Видать, собирались ночевать с комфортом.

— Ага, — тут же отозвался Лопата. Он вообще оказался крайне разговорчивым парнем. — Теперь их дровишками мы погреемся. Справедливость, она такая. Иногда всё-таки приходит. Пусть и с большим опозданием.

Я с удивлением покосился на рядового Иванченко. Ну надо же, да он у нас ещё и философ.

Ротный вошёл следом за нами, сразу промаршировал к столу. Ротного, кстати, как выяснилось, зовут Пётр Иванович Лихой. Имя я осторожно вызнал у сослуживцев.

Лихой… Подходящая фамилия. То-то он пёр на врага, как в последний раз.

Первым делом лейтенант раздал указания. Весьма разумные, кстати. Велел заняться окопами.

— Дык зачем, товарищ лейтенант? — попытался «образумить» ротного Бондаренко. — Фрицы и без нас постарались. Окоп есть, огневая точка есть, блиндажи тоже имеются.

— Имеются, — согласился лейтенант с абсолютно серьёзным видом. — Вот как хорошо, да, Бондаренко? А тебя не смущает, что и блиндажи, и окоп, и огневая точка смотрят не в ту сторону? На наших, если говорить точнее. Ты от кого собрался прятаться, скажи мне, сержант? И в кого стрелять? В своих? А фриц, значит, пусть сзади подходит, мы не против.

Бондаренко завис на пару секунд. Потом наконец сообразил, о чём идёт речь. Вздохнул.

— Дык, товарищ лейтенант, земля каменная. Промёрзла так, что сапёрная лопатка отскакивает от неё, как от брони. Как же мы окоп-то развернём?

— А мне плевать как, — отрезал Лихой. — Хоть зубами грызите. Чтоб к утру было где голову спрятать. Накидайте снега на тыльный край — выйдет бруствер. Потом полейте водой из колодца. Пару часов — и вот тебе ледяная стенка. Ты сам не соображаешь, что ли? С остальным решать будем утром. Чай не изверг, понимаю: у нас Марьи Искусницы точно нет, чтобы за ночь все укрепления перестроить в нужном направлении. Всё, выполняй.

Сержант вздохнул, нахлобучил ушанку и пошёл собирать людей.

Вторым указанием лейтенанта стало распределение постов. Лихой поделил нас на смены. Пока одни караулят и занимаются окопом, другие спят. Я напросился во вторую. С двух до четырёх. Самое поганое время, когда спать хочется так, что хоть вой.

— Ты чего, студент, сдурел? — удивился Кузьмич. — Это ж самая сонная пора.

— Всё равно не усну, — ответил я.

— Аааа… — Кузьмич со знанием дела покивал головой. — Первый настоящий бой — он такой, студент. Ничего, привыкнешь.

Я промолчал в ответ. Не потому, что сказать нечего, просто был занят. Наблюдал за ротным. Больно меня напрягали те внимательные взгляды, которые товарищ Лихой кидал в мою сторону уже дважды.

Лейтенант тем временем уселся за стол, подвинул к себе немецкую свечку в бумажной плошке, достал из планшета полевую книжку и огрызок химического карандаша. Послюнявил грифель, принялся писать. Губы у него тут же стали фиолетовыми.

— Савельев! — не поднимая головы, позвал ротный. — Сколько у тебя?

Из угла отозвались:

— Трое на ногах, товарищ лейтенант. Двое раненых.

— Левшин?

— Четверо. Сидоркина на соседней улице… — Голос у Левшина сел. — Наповал.

— Знаю, — буркнул Лихой и что-то черкнул в книжке. — Ефимов?

— Все целы, товарищ лейтенант. И миномёты целы. Два. И мин к ним…

— Погоди ты со своими минами, — отмахнулся ротный. — Дай с людьми разобраться. Так… Всего тридцать четыре… Штыков двадцать шесть, раненых восемь. Двое тяжёлые.

Я мысленно усмехнулся. Перед тем как мы взяли деревню, было двадцать девять штыков. Два дня назад, говорят, рота была за сотню. Вот она, цена Дубровы.

— А гаубиц три! — встрял Лопата. — И снаряды к ним. Корзин сорок, плетёных, как у бабки на базаре. Я считал!

— Иванченко, тебя не спрашивали, — отрезал ротный.

Но в книжку записал.

Потом принялся строчить донесение комбату.

Где стоим, сколько человек осталось, что взяли, куда делся противник. Кроки на полстраницы нафигачил: квадратики изб, крестики постов, стрелка, куда ушли фрицы. Ротный писал, шевелил губами, зачёркивал и начинал заново. Поднял голову, глянул в сторону окна, туда, где за избами стояли брошенные немецкие пушки, выругался вполголоса:

— Гаубицы, мать их… Три штуки… Почти батарея. Комбат не поверит. — Затем покачал головой и тихонько добавил: — Сам поверить не могу…

Закончил лейтенант через полчаса, тут же с донесением отправил посыльного.

Пока наш ротный выполнял «бумажную» работу, а первая смена караулила и копала, в избу набилось человек пятнадцать. Вместе с ранеными.

Раненых уложили на лавки и на пол, поближе к печке. Здоровые устроились кто где.

Лопата вырубился в одно мгновение, позавидуешь. Храпел он так, что подрагивала печная заслонка. Малой свернулся калачиком у самой печи, подтянул колени к животу и что-то тихонько бубнил во сне. То ли маму звал, то ли Машу, непонятно.

Даже ротный не выдержал. Как только посыльный отчалил, Лихой сложил руки на столе, уронил на них голову и вроде как заснул. Наган лежал рядом, под ладонью. Спал лейтенант на самом деле или только делал вид — не разберёшь.

Мне спать пока не хотелось.

Подошёл к печке, стянул валенки. Портянки — хоть выжимай. Пристроил всё это хозяйство сушиться, сам сел рядом, вытянул ноги к теплу.

Ступни сначала ничего не чувствовали. Будто чужие. Потом их начало ломить. Словно кто-то методично, со знанием дела тыкал в пятки раскалённой проволокой. Отходят. Хорошо. Значит, не отморозил.

Кузьмич подсел рядом, плеснул из котелка кипятка в кружку, сунул мне.

— На, студент. Погрейся изнутри. Сахару нет, извиняй. С заваркой тоже туго. Фрицы, жмоты, всё сожрали.

Кружка обожгла ладони. Обхватил её покрепче и даже глаза прикрыл от удовольствия. Простой кипяток. Без сахара, без заварки. А лучше любого коньяка.

Кузьмич тем временем покосился на мои портянки, неодобрительно цыкнул.

— Близко повесил. Сгорят — будешь с голыми пятками воевать. Портянка, студент, она как баба. Обхождения требует. Сушить её надо с умом, не у самого огня, а чуток в сторонке.

Он сам перевесил мои портянки подальше от заслонки, разгладил и удовлетворённо крякнул.

— Спасибо, Кузьмич, — поблагодарил я. — Без тебя не знаю, как было бы. Вся твоя наука пригодилась.

Повторял я одно и то же по кругу неспроста. Если человеку постоянно говорить, что он поросёнок, этот человек непременно в нужный момент захрюкает. Так утверждает старая поговорка. Мне от Кузьмича хрюканья не надо, мне надо, чтобы он сам поверил в то, что каждый успех Чайки — его заслуга. Именно он, рядовой солдат, научил пацана тому, сему и вот этому.

— Да ладно, — отмахнулся Кузьмич, но при этом довольно улыбнулся в усы. — Пей давай.

Он налил себе кипятку тоже, достал из-за голенища ложку, помешал в своей кружке, хотя мешать там было нечего. Постучал ложкой о край. Привычка, похоже.

Ложка звякнула.

Дзынь.

И вдруг произошло что-то странное. Меня будто отключило. Вернее, я будто провалился в какую-то другую реальность.

Перед глазами появилась картинка. Стакан в подстаканнике. Ложка звякает о стекло. Жёлтый круг лампы под зелёным абажуром. Стопка тетрадей на краю стола, красный карандаш поверх. Морозные узоры на окне, а за окном звенит трамвай. А потом женский голос. Усталый, родной:

— Лёшка, опять до ночи сидишь? Ложись уже, горе ты моё…

Я не успел охренеть от происходящего, как меня уже выдернуло обратно. Всё оборвалось. Так же внезапно, как началось.

Покрутил головой по сторонам. Та же самая изба. Печка. Рядом сидит Кузьмич, таращится на меня в оба глаза.

Я опустил взгляд, посмотрел на свои руки. Они дрожали. Как и кружка. Не от холода, а от нахлынувших волной эмоций. В горле встал ком. Глаза защипало.

Твою мать! Это ещё что за номера?

Эмоции не мои. Ком не мой. И воспоминания, естественно, тоже. У меня никогда не было лампы под зелёным абажуром, и никто не звал меня «горе ты моё».

Значит, Чайка ушёл не до конца? Что-то осталось?

— Ты чего, студент? — Кузьмич подался в мою сторону. — Обжёгся, что ли? Сидел-сидел и вдруг глаза остекленели. Ты как себя чувствуешь?

— Ага, — кивнул я. — Обжёгся. Всё нормально.

— Так дуй, — посоветовал Кузьмич. — Чай не маленький. Ты гляди, тебя так-то контузило. Если малость плоховато, лучше сразу говори.

Я машинально подул на кипяток, сделал глоток. Ком вместе с обжигающей влагой нехотя сполз вниз и затаился где-то под рёбрами.

Ладно. Разберёмся и с этим. В принципе, если Чайка будет чуть по чуть показывать мне своё прошлое, станет легче выстраивать наше совместное будущее. Главное, чтобы это не случалось в неподходящие моменты.

Допил кипяток, улёгся на полу, между Малым и чьими-то валенками. До смены оставалось около часа. Закрыл глаза. Минут десять лежал как дурак, считал овец. Не помогло. Овцы упорно превращались в мысли, сон не шёл.

Значит, самое время подумать. Обещал ведь себе: с деревней разберёмся — сяду и подумаю. А тут даже получилось не «сяду», а «лягу». Вообще хорошо.

Итак, что мы имеем. Место, время и носитель вообще ни разу не то, что надо. Но есть список. Фишка в том, что некоторые имена из списка уже не актуальны.

Тодт две недели как мёртв. Разбился на самолёте в начале февраля, без всякой моей помощи. На его место Гитлер поставил Шпеера. И этот, к слову, раскочегарит немецкие заводы так, что Тодту и не снилось.

Гудериана Гитлер сам снял ещё в декабре за то, что тот отступил от Москвы без спроса. Сидит теперь Гудериан, обиженный, дуется. Только списывать его рано. В сорок третьем фюрер передумает и вернёт этого мудака: сперва инспектором танковых войск, а потом и начальником Генштаба. Ладно, пока отодвинем его в сторону.

Гейдриха в конце мая подкараулят в Праге, и через неделю он помрёт. Чехи справятся сами. Но самое главное, за столь короткий срок мне до Гейдриха вообще никак не добраться. Вычёркиваем.

Гальдер. Этого фюрер выгонит в сентябре. А он благополучно переживёт войну, напишет мемуары и будет нормально себя чувствовать до самой старости. Даже медаль от американцев получит. Мудила… И союзнички наши тоже те ещё уроды. Здесь та же ситуация, что и с Гейдрихом. До сентября я тупо не успею оказаться где-то рядом.

Так… Следующий Паулюс. Он через год сам сдастся в плен под Сталинградом. Вместе со всей своей шестой армией. Пу-пу-пу… Получается, теперь его трогать как раз нельзя. Уберу Паулюса, могут поставить какого-то фрица поупоротее. А нам такое не надо.

Зашибись. Вот тебе и список. Половина рассосалась сама. Без моей помощи.

Лихой вдруг завозился, поднял голову. Посидел немного, пялясь в одну точку, затем потёр лицо ладонями, встал и, осторожно перешагивая через спящих, пошёл к раненым.

Присел возле крайнего, наклонился к самому лицу. Спросил тихонько:

— До утра дотянешь, браток?

— Дотяну, товарищ лейтенант… — так же шёпотом ответил раненый.

Ротный кивнул, тронул его за плечо — типа, я с тобой, парень. Перешёл к следующему. Потом к третьему. Возле каждого присаживался на корточки, что-то спрашивал, слушал.

А на обратном пути остановился возле меня.

Глаза я успел прикрыть. Не до конца, оставил крохотную щёлочку. Сквозь ресницы много не увидишь. По факту — только тёмный силуэт. Стоит, смотрит. Прямо на меня. Аж мураши побежали от его пристального взгляда. Точно что-то заподозрил.

Я расслабился. Дыхание стало ровное, медленное. Рот чуть приоткрылся. Веки тоже не дрожали. Веки — самое палевное, кстати. Со стороны глянешь — спит человек, никого не трогает, ни за кем не наблюдает.

Секунда. Вторая. Третья.

Ротный то ли вздохнул, то ли хмыкнул. Покачал головой. Затем вернулся к столу, забрал наган, сунул его в кобуру, нахлобучил ушанку и вышел. Пошёл проверять посты.

Вот и думай теперь, что это было.

Может, лейтенант просто моей спящей рожей любовался. Мало ли, у каждого свои причуды. А может, прикидывал, что делать с везучим студентом. Ротный молодой, но не дурак. Это я уже понял.

Ладно. Поглядим. Сейчас надо разобраться с дальнейшими действиями. Потому как тут тёмный лес.

Несколько фамилий из списка можно убирать спокойно. Остаётся только половина.

Вагнер, генерал-квартирмейстер. Человек, который кормит, одевает и снабжает патронами всю немецкую армию на Востоке. Это он прошлой осенью объяснял на совещании, что неработающие пленные в лагерях должны подыхать с голоду. Сам застрелится летом сорок четвёртого, когда провалится заговор против Гитлера. Только до этого ещё два с половиной года. Так что Вагнера считаем.

Бакке, статс-секретарь по продовольствию. Тихий кабинетный человек с самым страшным планом этой войны: выкачать хлеб с Украины в Германию, а наших пусть выкосит голод. Десятками миллионов. В сорок седьмом повесится в нюрнбергской камере. Его тоже рассматриваю как цель.

Гот. Командовал танковой группой, которая летом сорок первого замыкала котлы под Минском и Смоленском. Сейчас у него армия на юге. В декабре сорок второго попробует пробиться к окружённому Паулюсу, а на Курской дуге будет давить с юга.

Манштейн. Лучший оперативный ум вермахта, это даже наши потом признают. Сейчас находится в Крыму. Весной сбросит наших с Керченского полуострова, летом возьмёт Севастополь.

И Модель. Мастер обороны, «пожарный фюрера». Его отправляют туда, где горит. Сейчас горит подо Ржевом, и он там перемалывает наши дивизии. Будет перемалывать ещё год. Застрелится только в апреле сорок пятого.

Пятеро. Вот с ними и будем работать.

Только попытался выстроить конкретную схему действий, с кого начинать и как добраться, как меня снова отвлекли.

В углу застонал раненый. Затих. Потом опять застонал и забормотал что-то неразборчивое. А следом отчётливо, по слогам произнёс:

— Пи-ить…

Кузьмич, который лежал сразу за Малым, заворочался. Покряхтел, поднялся, плеснул из котелка в кружку. Перешагнул через Лопату и присел возле раненого.

— Потерпи, сынок. Ранило в ногу, а могло и в живот. Если бы в живот — шиш тебе, а не водицы попить.

Кузьмич приподнял бедолаге голову, поднёс кружку к губам.

— Тихонько, тихонько… Вот так. Глоточек. Хватит пока. Утром санитары придут, там уж напьёшься.

Раненый сделал пару глотков, затих. Кузьмич посидел возле него ещё немного, вернулся на своё место и через минуту уже сопел в обе ноздри.

Пока мой наставник совершал все эти манипуляции, я снова активно изображал спящего. Как только всё успокоилось, снова попытался вернуться к анализу ситуации. Хрен там.

— Студент… — шёпотом позвал меня Малой. — Не спишь ведь. Я вижу.

Да твою ж мать. Что вы все тут такие глазастые?

— С вами поспишь, как же, — буркнул я. — Ты сам только что дрых, между прочим. Вот и продолжай в том же духе.

— Да вроде сначала приснул, а потом… — Малой помолчал и вдруг зашептал быстро, сбивчиво, будто боялся, что не успеет высказаться: — А потом немец этот приснился. Лицо его. Ну, тот, которого я сегодня… штыком. В окопе. Он на меня смотрел, понимаешь? Прямо в глаза. А я дёргаю, дёргаю, а штык не вылезает…

Малой снова осёкся, сглотнул.

— А ты, студент? Тоже первый раз?

Эх, пацан… Первый раз у меня был очень давно, а потом этих разов перевалило за сотню. Какое, к чёртовой матери, лицо? Это в кино какой-нибудь суперкрутой киллер непременно помнит первую жертву. В жизни, на войне, все они со временем превращаются в размытые образы, которые потом забываются.

Естественно, ничего такого говорить Малому я не стал. Вместо этого коротко ответил:

— Тоже.

— И не страшно было? — продолжал заниматься рефлексией Малой. Главное, рефлексирует он, а покоя нет мне. — По тебе не видать. Спокойный ты.

— Страшно, — соврал я. — Это у меня от страха случилось одеревенение.

Малой тихонько хмыкнул. Кажется, даже улыбнулся. В избе горела только свечка, толком не видно ни черта.

— Мамка на вокзале ревела, — вдруг сказал он. — Всё твердила: «Костенька, ты там не геройствуй». А я и не геройствую. Я просто… чтоб не убили.

— Вот и не геройствуй, — буркнул я. — А ещё лучше — спи, Костя. Всё, не приснится больше фриц. Он в своём фрицевском аду жарится, ему не до тебя.

— Ага…

Через минуту Малой уже сопел. Странное дело, но наш короткий разговор сработал для него как снотворное.

Я выждал ещё немного. Убедился, что никто больше не хочет пить и не пялится на меня, что никому больше не требуется сеанс психоаналитики. Потом вернулся к своим мыслям.

Ракитин говорил: моя задача — ликвидировать тех, кто в списке. А вот Аристов упор делал на другое. Ботаник сказал: главная цель — убедиться, что проект работает. Вот тогда, мол, можно замышлять что-то масштабнее. В момент подготовки к запуску я скорее ориентировался на слова Ракитина. «Ликвидировать» звучало куда понятнее.

Теперь ситуация изменилась. Уже понятно — проект работает. Криво, но тем не менее. Единственное, в двадцать шестом году должны знать, что перенос пошёл не по плану. Возможно это только через отчёт, который я могу оставить в одном-единственном месте, под Берлином. И когда он там окажется — неважно, в будущем найдут на следующий день после пуска. Значит, нужно попасть в Берлин.

Ну а по дороге как раз займусь списком.

Дверь тихонько скрипнула, по полу потянуло холодом. Вернулся ротный.

Постоял у порога, стянул ушанку. Подошёл к печке, протянул к ней руки, растопырил пальцы. Потом сел за стол, положил наган рядом, под ладонь, и снова уронил голову на руки. Пару минут сидел не двигаясь, а потом вдруг резко выпрямился и повернулся ко мне:

— Не спится, Чайка?

Я мог бы, конечно, снова сделать вид, что дрыхну без задних ног. Но не стал.

— Не спится, товарищ лейтенант.

— Ты ж москвич?

Во как интересно. С хрена ли ротному стали так важны детали моей биографии?

— Москвич, — спокойно ответил вслух.

— С какой улицы?

Да твою мать!

Вопрос простой. Любой ответит не задумываясь, если не клинический идиот, конечно. А я не знаю. Память Чайки ведёт себя как подвыпившая женщина: то молчит, то разбрасывается непонятными картинками.

— С Пресни он… — буркнул Кузьмич. — Дайте поспать, черти. Что вам, покоя нет?

Мой наставник сквозь сон даже не понял, что записал в чертей ротного. Видимо, просто среагировал на голоса, которые не дают отдохнуть.

Лихой помолчал. Секунду, другую. Свечка потрескивала.

— Пресня, значит, — повторил он. — Ладно. Спи. Скоро на пост.

И снова уронил голову на руки.

Я тоже плюнул на попытки выстроить в голове адекватную стратегию, улёгся поудобнее, насколько это возможно, и вырубился.

Очнулся от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Чайка… Чайка, вставай. Твоя смена.

Открыл глаза. Надо мной склонился Гришин.

— Мороз — жуть, — шёпотом сообщил он. — Небо чистое-пречистое. Звёзды — во! С кулак.

Я вскочил на ноги, взял портянки. Они оказались сухие и тёплые, всё, как обещал Кузьмич.

Только начал их наматывать, дверь скрипнула, открылась. Вместе с морозным воздухом в избу ввалился человек. Им оказался тот самый посыльный, которого отправил Лихой.

Ротный моментально поднял голову и уставился на красноармейца совершенно ясным взглядом, будто не дремал вовсе.

— Товарищ лейтенант, комбат велел передать: Дуброву держать, — сообщил посыльный шёпотом, чтоб не разбудить остальных. — Закрепиться, никуда не соваться, ждать приказа. К рассвету подтянут батальон, связисты дадут провод. Раненых утром заберут, санитары придут с волокушами. И это… Кухню обещали.

— Кухню, — хмыкнул Лихой. — Ну-ну.

Снова Пётр Иванович впечатлил меня своей сообразительностью. Его это «ну-ну» было гораздо выразительнее, чем обычные слова.

На самом деле, подойдут ли основные части, неизвестно. Сказали, что к рассвету, но ой как не факт. Сначала наверху решат, какой расклад более выгоден. Однако роте, которая в двадцать девять рыл ухитрилась взять Дуброву, об этом знать не обязательно. Они должны верить, что наши вот-вот будут на месте.

Я медленно наматывал портянки и внимательно слушал, что ещё говорит посыльный. В итоге получил дополнительную информацию.

Оказалось, остатки батальона сидят за тем самым лесочком, что я видел во время боя. Сначала лесочек, потом поле, потом ещё лесочек, а там какой-то хутор. На нём и обосновались. Вроде бы совсем близко. Но если начальство решит, что товарищ Лихой удержит Дуброву без всякой помощи, а батальон должен двигаться дальше, то от их близости ни горячо ни холодно.

С другой стороны, батальон подтянется не сам по себе. С ним будут комбат, комиссар, связисты, тыловики. И все, кому по должности положено интересоваться, кто как воевал. А тут Чайка со своей фантастической удачей и Лихой с его загадочными взглядами. Чёрт его знает, чем обернётся.

В общем, куда ни кинь, всюду клин.

Так-то поддержка нам вообще не помешает. Фрицы вряд ли спокойненько свалят в сторону. Сейчас посидят, покумекают, сообразят, что с перепугу приняли остатки роты за полноценный батальон, и начнут действовать. Опорный пункт, да ещё почти с целой батареей гаубиц, — такие подарки без боя не делают. Утром или полезут отбивать, или станут долбить артиллерией.

С этими невесёлыми мыслями домотал наконец портянки, натянул валенки, нахлобучил ушанку и вышел на мороз. Смена есть смена.