Глава 6

Мороз на улице стоял такой, что ноздри слипались на каждом вдохе. Ресницы тут же схватило инеем. Снег под валенками даже не скрипел, а визжал, как психованный. На всю деревню, наверное.

Следом за мной из избы вывалился Лопата. Его тоже отправили во вторую смену. Он топал шаг в шаг сзади и зевал так, что щёлкала челюсть. Я даже пару раз оглянулся проверить, не вывернет ли Иванченко её к чёртовой матери. Челюсть, имею в виду.

Так понимаю, ротный объединил нас с Лопатой в пару по принципу вселенского равновесия. Один трындит без умолку, философствует, второй молчит и таращит глаза. Идеальное сочетание. Трындел, естественно, не я.

Нам достался пост на дальнем краю Дубровы, за последним сараем. Как раз в той стороне, куда ушли фрицы. Немецкий окоп огибал здесь огороды, и первая смена полночи переворачивала его задом наперёд. Работа, надо признать, вышла на совесть. Ледяная стенка поднималась над тыльным краем почти по грудь. Гладкая, хоть на коньках катайся. Бондаренко расстарался.

Бойцы из первой смены обрадовались нам как родным, даже докладывать толком не стали. Буркнули «тихо всё» и чуть ли не бегом припустили к избе. К печке.

Лопата спрыгнул в окоп, потоптался на месте, потёр уши. Огляделся по-хозяйски.

— Мороз, студент, он честный, — выдал вдруг Иванченко, хотя я его как бы о прелестях зимы вообще не спрашивал. — Немца обжигает и нашего обжигает. Не разбирает, кто кому враг, а кто кому друг.

— Угу, — согласился я, искренне считая, что моя немногословность послужит Лопате сигналом к молчанию.

Затем принялся зрительно изучать доставшийся нам квадрат.

Луна висела низко, над самым лесом. Половинка луны. Снег под ней светился, лес стоял чёрной стеной. Видимость метров на триста. В обе стороны, между прочим.

Философ Иванченко тем временем, продолжая рассуждать о морозе, облокотился на бруствер. Совсем не заметил, что вылез по самые плечи. Вид у него был, как у человека, который на досуге вышел на крыльцо поглядеть на свой собственный огород. Безмятежный вид, надо признать. Иванченко решил, раз мы немцев прогнали, то они теперь бегут в сторону Берлина, придерживая на ходу портки. Даже интересно, как давно он на фронте.

Так глянешь, вроде хороший парень. Лет тридцать ему. Судя по душевной простоте, деревенский. Не то чтобы городские были совсем без простоты. Всякое случается. Но у деревенских она какая-то особенная. Обезоруживающая, что ли.

Однако при этом хороший человек — это совсем не то же самое, что хороший солдат. В бою пуля точно не выбирает тех, кто похуже.

Вот сейчас. Стоит, треплется со мной, а то, что его башку видно за версту, хоть в бинокль, хоть без него, Иванченко совершенно не думает.

— Ты б пригнулся, — посоветовал я. — Продует ненароком. Пулей в ухо.

— Чего это продует, ветра нет совсем? — удивился Лопата.

Потом до него дошёл смысл сказанного. Он нервно глянул в сторону темнеющего леса, дёрнул плечом, но голову пригнул.

Потоптался, переступил с ноги на ногу и вдруг чуть не улетел носом в стенку. Зацепился валенком за что-то.

— Понатыкали, бюргеры хреновы! — Лопата пнул ногой нечто длинное, тонкое, задубевшее на морозе. — Гляди, студент. Провод какой-то.

Я присел, провёл по находке рукой. Полевой кабель. Немецкий. В резиновой оплётке, твёрдый от мороза, как проволока. Тянется по дну окопа, одним концом ныряет под нашу ледяную стенку и уходит к лесу. Другим — в деревню, к сараям.

Связь у фрицев тут была налажена по-взрослому.

А ведь это, скорее всего, линия того самого наблюдателя. Который днём клал снаряды на поле, пока мы бежали. Наблюдатель…

Я нахмурился, вспоминая всех убитых немцев. Кто из них? Вот ведь гадство. Так старался не засветиться и одновременно разобраться с фрицами, что не уделил данному вопросу должного внимания. Наблюдатель точно был. По уму требовалось убедиться, что его больше нет.

Я обернулся в сторону домов. Все их проверили, но не все я. Естественно. Это было бы очень странно, если бы студент Чайка ходил за сослуживцами и контролировал, как они зачищают избы. Надеюсь, бойцы не пропустили ни одного фашиста.

В любом случае надо будет показать кабель ротному. И заодно после смены под благовидным предлогом пробежаться по домам. Уже без товарищей, самому. Чисто для перестраховки. Сейчас-то с поста не уйдёшь. За самовольный уход можно и под трибунал загреметь.

Пока я осмыслял ситуацию, Лопата про находку уже забыл. В голову ему пришла новая мысль, держать её в себе он не собирался.

— А с колотушкой я тогда, конечно, маху дал, — сообщил Иванченко громким шёпотом. — Это да. Признаю. Только ты мне скажи, студент, кто ж знал? Я ему, гаду, его же гранату вернул. Немецкую. По-честному, в окно. А он мне её обратно. Это ж не по-людски. Согласен?

— Ну, — буркнул я, демонстративно отвернувшись от Лопаты.

— Вот о чём и говорю! — обрадовался он. — Не тот казак, что поборол, а тот, что вывернулся. Немец хоть и не казак, а вывернулся, сука. Если б не ты…

— Повезло, — пожал я плечами и просто уже внаглую встал к Иванченко задницей.

— Вот! — Лопата, совершенно игнорируя мои намёки, дёрнул меня за плечо, развернул обратно. — Повезло. Я про это тоже думал. Удача, студент, она как вошь. Сама выбирает, на ком жить. На одном кишмя кишит, а другой хоть в баню не ходи — ни капелюшечки не заведётся. Ты вот, видать, вшивый. В смысле, удачливый. Я к тебе, пожалуй, поближе держаться буду. Может, и на меня переползёт.

Лопата так увлёкся своими размышлениями, что его громкий шёпот незаметно набрал децибелы. Он говорил уже чуть ли не в полную мощь.

— Тише ты, — шикнул я. — На морозе голос далеко слышно.

— С чего это? — не поверил он.

— Физика. Ночью у земли воздух холодный, а повыше тёплый. Звук наверху заворачивает и обратно к земле идёт. Вот и летит до самого леса.

Лопата завис с открытым ртом, посмотрел на меня с уважением.

— Ишь ты. Вот что значит учёный человек. — Иванченко поскрёб подбородок. — А я думал, звук, он и есть звук. Что ночью, что днём, что на морозе, что в поле.

Философ высказался и наконец замолчал. Ненадолго. Хватило его ровно на десять минут. За эти десять минут я успел немного подумать о своём. Снова вернулся к списку, а вернее, к тому, кто будет первым.

Вагнер и Бакке сидят в глубоком тылу. Один при ставке, за тремя кольцами охраны, другой в берлинском министерстве. Мне до них как до Луны пешком.

Гот далеко. Летом пойдёт на Воронеж, а оттуда к Волге.

Манштейн пока в Крыму. Но в конце лета его армию перебросят под Ленинград, брать город. Города он так и не возьмёт. Зато окажется куда ближе ко мне.

А вот Модель — почти сосед. И главное, он из тех генералов, что в штабе не отсиживаются. Мотается по передовой, летает над позициями на лёгком самолётике, лезет в окопы к солдатам. Говорят, однажды сам повёл батальон в атаку с пистолетом в руке. Генерал, который по своей воле выходит на линию огня. Для снайпера лучше подарка не придумаешь.

Значит, начинаем с Моделя. Осталось сообразить, как рядовому из-под Холма попасть под Ржев в качестве снайпера.

Со снайперами в Красной армии сейчас пока туго. Вроде бы где-то есть, а вроде и нет.

Под Ленинградом это дело уже раскрутили. Пчелинцев две недели назад Героя получил, за сотню фрицев. Вчера, двадцать второго, в Смольном лучших снайперов фронта собирали. Газеты про них пишут, счёт печатают. Сверху пошла команда: искать по частям метких, учить, давать оптику. К лету снайперское движение покатится по всему фронту.

Вот только сейчас не лето, и я под Холмом. Винтовка с оптикой на роту — дай бог одна. Учат прямо в окопе: вот тебе трёхлинейка с прицелом ПЕ, иди бей фрица. Кто выжил, тот и снайпер.

Значит, путь простой. Стать тем самым метким, на которого обратят внимание. В хорошем смысле этого слова.

Нужна легенда. Студент, который вдруг начинает класть фрицев одного за другим, — повод для особиста. А вот студент с довоенным значком «Ворошиловский стрелок» — дело обычное. Такие значки до сорок первого в институтских тирах пачками выдавали.

Был у Чайки он или нет — понятия не имею. Особист, конечно, может и проверить. Только пока его запрос в институт дойдёт, пока ответ получит… К тому же, институт, скорее всего, эвакуировали в тыл. Теперь вообще не допишешься. Да и потом, Чайка, судя по всему, был прямо отличник. Неужели он не поддался массовому увлечению стрельбой и желанию иметь звание ворошиловского стрелка?

Дальше — по накатанной. Пару раз «случайно» попасть. Чтобы видели. Чтобы ротный сказал: а ну-ка, студент, бери винтовку с оптикой. Потом будет проще. Снайпер — человек вольный. Сам ищет позицию, сам уходит на охоту, и никто над душой не стоит.

А там, глядишь, и до Ржева доберёмся.

На этом весьма обнадёживающем этапе мои размышления были снова прерваны. Лопата, которому невмоготу стоять молча, опять заговорил, но уже шёпотом. Тема разговора была, конечно, крайне важная. О каше. О том, что кухня придёт вместе с основной частью. Что каша без сала — так, клейстер для обоев.

Я понял, бороться с этим бесполезно — пусть трындит, — и принялся внимательно изучать лес. Луна сползала всё ниже. Час, от силы полтора — и совсем зайдёт. Тогда до самого рассвета будет стоять темень. Идеальное время для разведки. К примеру, часового с поста утащить.

Внезапно где-то далеко, за лесом, бухнуло. Один раз.

Лопата осёкся на полуслове. Сало, как и каша, стало ему резко неинтересно.

Секунд через пятнадцать над головами прошелестело. Тяжело, с присвистом, будто по небу протащили товарный вагон. Звук ушёл за спину, за деревню, и там, в поле, рвануло. Небо за избами на миг полыхнуло рыжим. Земля под ногами вздрогнула.

И всё. Тишина.

— Это чего? — шёпотом спросил Лопата. — Наши?

Я глянул на него с удивлением. Он совсем не понял, откуда прилетело?

— Немцы, — ответил коротко.

— А чего одну-то?

Хороший вопрос. И, боюсь, ответ мне понятен. Но надо убедиться.

Я показал Иванченко кулак, потом поднёс указательный палец к губам. Мол, помолчи, ради бога. Замер в ожидании.

Раз. Два. Три…

Лопата тоже притих. Опустился ещё ниже, почти на самое дно окопа, но смотрел вверх, на небо. Будто снаряды можно разглядеть. Хватило его ненадолго.

— Может, это они так, — зашептал он. — Для острастки. Мол, не думайте, русские, что мы про вас забыли.

— Может, — не стал спорить я.

На самом деле про себя подумал: хрен там. Для острастки бьют иначе. Беглым, по площади, из нескольких стволов сразу. Чтобы спать не давали и нервы мотали. А тут один снаряд — и тишина.

Ещё через три минуты за лесом снова бухнуло.

Этот шёл ниже. Шелест нарастал, нарастал и вдруг оборвался.

— Ложись! — заорал Лопата и тут же сам первым нырнул на дно окопа.

Я, соответственно, тоже.

Рвануло впереди, между нами и лесом. Метрах в ста пятидесяти. В лунном свете вскинулся чёрный фонтан, повисел и осел. Над головой с визгом прошли осколки. Сверху посыпалась снежная крошка пополам с мёрзлыми комьями, прямо на ушанку.

Тело Чайки, как водится, занервничало и вроде попыталось сжаться. Но, в отличие от прошлых разов, сейчас это была скорее привычная реакция. Я вдохнул, выдохнул. Мышцы почти сразу начали расслабляться. Только сердце продолжало колотиться как ненормальное.

Лопата поднялся, отплевался от снега.

— Видал? — усмехнулся он как-то криво. — Мимо! Не боись, студент. Снаряд в одну воронку два раза не ложится. Это всякий знает.

Я промолчал. Потому что, в отличие от Лопаты, знал не только поговорки и пословицы.

Первый лёг за деревней. Перелёт. Второй — перед ней. Недолёт. Между ними метров пятьсот. Классическая вилка, по учебнику. Теперь её будут половинить. Следующий пойдёт в середину.

А середина — это деревня.

Фрицы не просто так бьют по одному снаряду, с паузой в несколько минут. За эти минуты можно увидеть разрыв, крутануть ручку телефона, доложить на батарею поправку. А там, на батарее, довернуть ствол и зарядить. Значит, кто-то прекрасно видит всю деревню. Наблюдатель, сука!

Я опустил взгляд. Кабель никуда не делся, всё так же лежал на дне окопа, у самого валенка.

Твою мать! Вот уж правда говорят: хочешь сделать всё хорошо — сделай сам. Проглядели мои товарищи наблюдателя. Сидит он где-то тут, на своём проводе, и смотрит. Причём смотрит, судя по всему, давно. Выжидал, гнида, пока мы прекратим метаться по деревне и успокоимся. А сейчас для обстрела время самое подходящее.

Деревню ведь чистили. Не идиоты же наши, в каждую избу совались. Значит, сидит не в избе. Сарай, сеновал, баня. Или в избе, но там, где была возможность залечь и не попасться на глаза русским.

Обернулся к деревне. Над крышами тут и там поднимался дымок. Немцы перед нашим приходом топили не одну печь, почти в каждой избе было тепло. Мы эти печи, естественно, не трогали. Не до того было. На морозе дым не стелется, идёт свечкой вверх. Сейчас этих «свечек» было несколько, но одна толще остальных. Наш штаб. Если провести линию от первого разрыва ко второму, она ляжет аккурат через эту трубу.

А там спят мои товарищи. Раненые, Кузьмич, Малой.

Перерубить провод? Поздно. Вилка у них уже есть, в середину ударят и без поправок. А перерублю — наблюдатель поймёт, что его раскусили. Уйдёт или затаится до утра. Пусть пока сидит на своём проводе. Так его проще найти.

Сначала наши.

— Беги к ротному! — рявкнул Лопате. — Пусть все из избы уходят! Второй ближе лёг! Сейчас по деревне жахнут!

Лопата уставился на меня круглыми глазами.

— Так пост же… Не положено…

— Я постою! Беги, твою мать! Иначе скоро нечего будет караулить, и пост на хрен не понадобится! У тебя две-три минуты от силы.

Мгновение Иванченко ещё колебался. Потом махнул рукой, выкарабкался из окопа и припустил к избам. Для такого увальня бегал он на удивление шустро, нёсся как спринтер на стометровке.

Минуты три, как и рассчитывал, стояла тишина. Со стороны леса, имею в виду. Там, где наш штаб, как раз стало шумно. Сначала на всю деревню трещал снег — это нёсся Лопата. На ходу что-то выкрикивал остальным постам. Судя по звуку, даже ухитрился упасть пару раз. Потом хлопнула дверь. Почти сразу в избе засуетились. А потом за лесом бухнуло.

Третий пошёл.

Прошелестело над самой головой. Только на этот раз не за деревню. Прямо в неё.

Сука!

Рвануло среди изб. Вспышка на миг выхватила из темноты крыши, трубу, угол соседнего дома. Грохнуло так, что заложило уши. Вверх полетели доски, щепа, какие-то клочья. Дым над штабом мотнулся в сторону и рассыпался.

Секунды три стояла тишина.

Потом началось.

Кто-то кричал, что надо выносить раненых. Кто-то просто матерился. Кто-то крыл немцев до седьмого колена. Весь этот гвалт в одно мгновение перекрыл голос ротного:

— К пушкам! В блиндажи! Бегом, мать вашу! Раненых тащи!

Живой. Уже хорошо. А ещё хорошо, что Лихой сообразил — бежать надо к блиндажам. По своим пушкам фрицы лупить вряд ли станут. Пушки им нужны назад. Целенькими. Теперь я уверен, что на рассвете они придут за ними.

Четвёртого прилёта не последовало. Минута. Две. Пять. Батарея молчала. Наблюдатель сообразил: цель рассыпалась и бежит к драгоценным гаубицам, а туда бить нельзя. Ждёт, сука, соображает.

Со стороны домов послышался скрип снега. В мою сторону очень быстро двигались двое. Первым оказался сам ротный. Вторым — Лопата.

Лихой спрыгнул в окоп. Ушанка набекрень, лицо в саже, на скуле ссадина. Наган в руке. На кой чёрт ему наган? От гаубиц отстреливаться? За ним скатился философ.

— Чайка! — Ротный никак не мог отдышаться. — Ты велел из избы уходить? Откуда узнал, что ударят по домам? Видел что? Говори!

— Так это… — Я нахмурился, изобразил мыслительный процесс. — Первый снаряд упал за деревню. Второй — сюда, перед нами. Ну, я и подумал… Третий посерёдке будет. Математика же…

— Он у нас учёный, товарищ лейтенант! — встрял Лопата. — Физик! Он мне про звук такое объяснял — я аж рот раскрыл! Почему, значит, ночью далеко слыхать…

Лихой даже головы не повернул к Иванченко. Снова смотрел исключительно на меня, с прищуром, будто пытался добраться до самой сути.

— Математика, значит, — повторил он. — Ладно. Успели почти все, студент. Спасибо твоей математике. Тяжёлого одного потеряли.

— Кузьмич его волок, — тут же зачастил Лопата. — За шиворот, прямо по полу. До порога доволок, а тут как жахнет! Кузьмича в сугроб откинуло, а того… Осколком. В голову. Сразу.

— Кузьмич как? — спросил я.

— Живой, — махнул рукой Лопата. — Ругается. Бровь рассёк, а так целый. Да валенки ищет. Выскочил как есть в одних портянках.

Лихой сунул наган в кобуру, глянул на лес.

— Прицельно бьют, сволочи, — хмуро резюмировал он. — Наблюдатель у них где-то сидит. На опушке, небось. С биноклем.

Я постарался не выматериться вслух. Ну какая, твою мать, опушка? Лихой вроде бы разумный человек, а в некоторых вещах как дите малое. Возможно, сказывается отсутствие опыта.

— Почему на опушке, товарищ лейтенант? — спросил ротного, потом выразительно, с нажимом добавил: — Может, он тут? В деревне?

Лихой глянул на меня, как на дурачка.

— Тут? Мы каждую избу облазили, Чайка. Каждую. Ты же сам видел.

А я как бы реально видел. В чём и проблема. Кто-то на совесть все углы просмотрел, а кто-то заглянул, чиркнул спичкой, крикнул «есть кто?». Ответа не дождался, пробежал по комнате и пошёл дальше. Мол, только что мёртвых фрицев выносили, откуда взяться живым. А чердак? А подпол, куда можно спрятаться?

— Товарищ лейтенант. — Я кивнул под ноги, на кабель. — Смотрите, вот провод, он в деревню тянется. К сараям.

Лихой нахмурился, зыркнул на меня недовольным взглядом. Ему, видимо, не понравилось, что студент пытается учить лейтенанта. Ну и ещё, думаю, ротному не понравилось, что я усомнился в товарищах. Намёк-то в моих словах читался весьма прозрачный. Мол, хреново деревню проверили, командир.

— Немцы тут с осени сидели, Чайка. Этого добра по деревне — как блох на собаке, — усмехнулся он. — К штабу, к гаубицам, к каждой избе тянули. Утром связистам скажу, смотают. — Лихой снова кивнул в сторону леса. — А второй конец куда уходит? Туда. Вот там его и надо искать.

Несколько секунд мы с ротным пялились друг другу в глаза. Я отвернулся первым. Решил, опушка так опушка. Убеждать в обратном — себе дороже. А то в итоге только хуже сделаю. Лихой пошлёт человек пять по второму кругу проверить дома, фриц услышит их за версту и снова спрячется. А нам до того, как немцы пойдут отбивать деревеньку, надо сукиного сына ликвидировать. Иначе поляжем очень героически и очень быстро под снарядами.

То, что наблюдатель засел в деревне, готов руку дать на отсечение. Штаб мы устроили уже за полночь. С опушки эту избу не разглядишь — крайние дома заслоняют. Посыльный прибежал с нашей стороны, из тыла. Чтобы такое увидеть, надо сидеть внутри, повыше. А стрелять начали именно после возвращения посыльного. То есть немцы поняли, что мы связывались с основной частью и могут подойти ещё красноармейцы.

Ладно, пусть ротный ищет на опушке. Уверен, там никого нет, парни не пострадают. Тратить снаряды на троих никто не станет. Зато фриц на них отвлечётся. А я пока делом займусь.

— Тогда, может, пару человек туда? — Я кивнул на лес с максимально наивным видом. — Проверить?

Лихой глянул на поле. Триста метров голого снега под луной. Потёр подбородок.

— Через поле… — протянул он. — Как на ладони будут. Хотя вон, по ложбине, если ползком… — Ротный помолчал ещё. Потом решился: — Бондаренко пошлю. С двумя. Он мужик тёртый. Иванченко, остаёшься на посту. Смотреть в оба. Чайка — со мной.

— Есть! — гаркнул Лопата.

Лихой полез из окопа, намереваясь бежать к блиндажам и давать распоряжение сержанту.

— Товарищ лейтенант! — окликнул я его. — Раненым пить надо! Колодец вон, у огородов. Я воды наберу — и к вам!

Ротный обернулся. Секунду смотрел на меня. Потом махнул рукой:

— Давай. Только живо.

И побежал к блиндажам.

Я огляделся, заметил возле стенки окопа мятое ведро. Видимо, первая смена полночи поливала из него бруствер, а потом бросила за ненадобностью. Очень кстати. Подхватил его и вылез наверх.

Задача, если разобраться, стояла простая: подобраться к фрицу так, чтобы он меня не срисовал. Дома, в двадцать шестом, такого корректировщика сняли бы минут за пять. Тепловизор, дрон с гранатой — и привет, вопрос закрыт. А здесь у меня из технических средств трёхлинейка и мятое ведро. Негусто.

Ничего. Разберёмся.

Колодец стоял чуть в стороне, у огородов, на открытом месте. Прямо в лунной полосе, будто на сцене под софитами. Меня это вполне устраивало. Пусть фашистская гнида наблюдает. Красноармеец, который тащится к колодцу с ведром, — картина самая что ни на есть обычная. Ну и заодно решит — русские дурачки не сообразили, что за хрень происходит. Тогда расслабится, станет более уязвимым.

Двигался я трусцой, всем видом демонстрируя рвение. У колодца громко брякнул ведром о сруб, нагнулся к вороту и сделал вид, что распутываю цепь. А сам тем временем смотрел вдоль плетня.

Тёмная нитка кабеля тянулась по снегу. Где-то лежала поверху, где-то ныряла под сугроб, но направление угадывалось без труда. Провод уходил в тень второго от края сарая — высокого, бревенчатого, с сеновалом под крышей.

Вот ты где, сучонок.

Если честно, будь я на его месте, выбрал бы точно такую же позицию. Сто процентов. Окно в торце смотрит на деревню, оттуда как на ладони видно и штаб, и гаубицы, и все наши посты. В противоположном торце наверняка имеется щель на поле, чтобы держать под присмотром подходы. А вот боковые стены глухие, бревно на бревне. Под такую стену сверху не заглянешь, если не высунешься с сеновала по пояс. Значит, подходить надо сбоку.

Луна висела низко, над самым лесом, и сараи клали на огороды длинные чёрные тени. Полоса света, полоса тьмы, снова полоса света — как на зебре. Я оставил ведро у сруба, попрыгал на месте, потянулся расстегнуть шинель. Типа так хочу опорожниться, что сил нет. Покрутил головой и метнулся к соседнему сараю. Быстро метнулся, прижимая руки к низу живота. Как только оказался в тени, замер. Постоял пару секунд, прислушался. Тихо. Значит, можно дальше. Двинулся вдоль стены.

Чёртов снег скрипел так, что, казалось, слышно в самом Берлине. Но тут мне, можно сказать, повезло: скрипел он сейчас по всей деревне. Наши таскали раненых к блиндажам, орали, матерились, кто-то кого-то звал. Под этот шум я и перемещался. Пока шумят — делаю шаг. Как только затихли — стою, изображаю часть пейзажа.

К сараю подобрался вдоль той самой глухой стены. Прижался к брёвнам, отдышался. Кабель, как и думал, полз по стене и нырял в щель под дверью.

Ну, здравствуй, Ганс. Или как там тебя. Сейчас познакомимся.

Дверь висела на одной петле, приоткрытая. Винтовку я аккуратно прислонил к стене — на сеновале она будет только мешать. Ручками справлюсь, не маленький. Внутрь протиснулся боком, стараясь не задеть дверь даже краем.

В сарае было темно. Пришлось несколько секунд стоять и не двигаться, пока глаза не привыкли. Кабель тянулся по стене вверх, к чёрной дыре лаза под самым потолком. А вот лестницы под лазом не было.

Всё оказалось до смешного просто. Фриц втянул лестницу за собой наверх. Этот дом после того, как закончился бой, проверял Малой, насколько я помню. Он заглянул в сарай, поглядел. Лаз, конечно, видел, но подумал, что на сеновал без лестницы не залезть. Раз не залезть, значит, и фрицу там делать нечего. Пошёл дальше. Ну Малой, ну Костик… Если ты так будешь косячить, мамке придётся плакать по другому поводу.

Я быстро оглядел помещение. Нужен способ попасть наверх. В углу громоздились старые сани. Над ними, почти под самым лазом, шла балка. Если встать на передок, можно дотянуться руками и подтянуться. Других вариантов нет.

Только сделал осторожный шаг вперёд, сверху донёсся шёпот:

— Drei Russen kriechen zum Wald… Nein. Lohnt sich nicht. (Трое русских ползут к лесу… Нет. Не стоит.)

М-м-м-м… работает, сучонок. Шёпотом передаёт, чтобы не спалиться. Говорит короткими фразами. Причём говорит так, будто команды отдаёт. Не обычный солдат.

Я встал на передок саней, дерево противно скрипнуло. Замер. Наблюдатель продолжал бубнить — не услышал, слава богу.

Ухватился за балку, одним движением попытался подтянуться. И тут тело Чайки в очередной раз напомнило, что оно категорически не желает напрягаться. Руки задрожали, в плечах полыхнуло огнём. Повис на балке, как мешок с картошкой.

Давай, парниша. Давай, родной.

— Jawohl. Bei Tagesanbruch. Ich bleibe dran. (Так точно. На рассвете. Остаюсь на связи.)

Под этот шёпот я и вытянул себя наверх. Распластался на балке и почти минуту лежал, не шевелясь. Прямо как эквилибрист. Или кто там ходит по ниточкам и верёвочкам под куполом цирка… Медленно поднялся. Сначала на колени, затем на ноги, сунул голову в лаз. Как аллигатор в засаде — только лоб и глаза на поверхности.

Немец был на месте. Одновременно пялился на поле через бинокль и плечом прижимал трубку к уху. Рядом с ним стоял полевой телефон — ящик из тёмного бакелита размером с обувную коробку. Крышка откинута, сбоку торчит ручка, как у мясорубки. От телефона по сену тянулся кабель, и несколько его петель оказались прямо под моим носом. До фрица было метра три, не больше.

Ползти к нему — дохлый номер. Стоит только перевалиться через край лаза, сено зашуршит, фриц обернётся, и всё, приехали. Тот факт, что он остался в деревне, не струсил, не убежал, говорит о его… чёрт… не хотелось применительно к немцу использовать слово «смелость». Скорее чёткое понимание задачи. Пусть так.

Пока на карачках буду выбираться из дыры, он успеет двадцать раз схватиться за оружие. Значит, вариант один — рывком.

Я снова посмотрел на провод.

Удавка — штука простая, хотя в кино про неё обычно врут. Там человек хрипит минуту, дёргается, вырывается, ещё и успевает сказать что-нибудь пафосное. В жизни всё иначе. Если пережать сонные артерии, а не горло, мозг остаётся без крови, и секунд через восемь-десять свет гаснет. Главное — завести петлю повыше, под углом к затылку, и не дать ему развернуться. Провод — отличная удавка, если что.

Осторожно подтянул петлю к себе, упёрся ногами в балку, выдохнул. Ну, с богом.

Оттолкнулся так, что дерево глухо стукнуло и одним рывком буквально закинул своё собственное тело на сеновал. Откуда только силы взялись. Сено разлетелось в разные стороны, немец дёрнулся, обернулся. В два прыжка я оказался рядом с ним, накинул петлю на шею, крутанул фашиста так, чтобы сам оказался за его спиной, потянул на себя и вверх.

Фриц выронил бинокль, захрипел, вцепился пальцами в провод, засучил ногами по сену. Трубка упала с плеча и отлетела куда-то в сено, на всю длину шнура. Сильный, сука, оказался. Но, как говорится, и не таких ломали. На восьмой секунде враг обмяк.

Отпускать я всё равно не торопился. Отключился — ещё не значит помер. Чтобы наверняка, держать надо минуты три-четыре, не меньше. Видали мы «покойников», которые потом вставали и стреляли в спину.

Из темноты, где валялась трубка, вдруг раздался тихий бубнёж:

— Brenner? Brenner! Was ist los? (Бреннер? Бреннер! Что там?)

Чёрт… Видать, о чём-то спросили, а Бреннер не ответил. Вот и всполошились.

Думай, Сыч. Думай! Промолчу — на батарее сообразят, что с наблюдателем беда. Пришлют разведку. Или, что вероятнее, накроют сарай и всё вокруг. На всякий случай. Бреннер, который перестал отвечать, фрицам живой не нужен.

Значит, надо ответить вместо него. Только как быть с голосом? Хотя фриц всё это время шептал. А шёпот, если разобраться, у всех одинаковый. Да и связь, чего уж греха таить, не спутниковая. Вон как шипит и трещит.

Перекрутил оба конца провода, намотал на один кулак так, чтобы петля не ослабла.Герра Бреннера отпускать еще рано. Свободной рукой нашарил в сене шнур, подтянул трубку к себе. Прижал ее к уху, все той же рукой дотянулся до клавише на рукоятке. Говоришь — жмёшь, слушаешь — отпускаешь. Нажал.

— Alles gut, — прошептал как можно спокойнее. — Bin gestolpert. Nichts zu sehen. Der Mond geht unter. (Всё в порядке. Споткнулся. Ничего не видно. Луна заходит.)

— Und die Russen? (А русские?)

— Haben alle Verwundeten in die Unterstände geschleppt und sich selbst verkrochen. Direkt bei den Haubitzen. Wenn ihr weiter schießt, trefft ihr nur unsere eigenen Geschütze. (Перетащили всех раненых в блиндажи и сами попрятались. Прямо возле гаубиц. Будете стрелять дальше — попадёте только по нашим же орудиям.)

На том конце замолчали. Секунда, другая… Если сейчас спросят что-нибудь такое, что знает только Бреннер, — всё, приехали.

— Wie viele sind noch übrig? Können Sie genau zählen? (Сколько их осталось? Можете теперь точно сосчитать?)

Чуть не хмыкнул в трубку. Хороший вопрос, правильный. Сразу видно — к атаке готовятся. Что ж, посчитаем. Как надо посчитаем.

— Höchstens fünfzehn Mann kampffähig. Der Rest verwundet, viele schwer. Die sind keine Gefahr mehr. Feuer einstellen bis zum Morgen, Munition sparen. Bei Tagesanbruch nehmt ihr sie mit bloßen Händen. (Боеспособных — человек пятнадцать, не больше. Остальные ранены, многие тяжело. Опасности они больше не представляют. Прекратить огонь до утра, беречь снаряды. На рассвете возьмёте их голыми руками.)

— Gut. Verstanden. Halten Sie durch, Brenner. Morgen holen wir uns die Haubitzen zurück. Ende. (Хорошо. Понял. Держитесь, Бреннер. Утром заберём гаубицы обратно. Конец связи.)

— Ende.

Я положил трубку, выдохнул. Ну что ж, вот и пригодился немецкий.

Подождал ещё минуты две. Немец больше не шевелился. Только после этого разжал пальцы и позволил телу фрица лечь на пол. Ладони саднило так, будто только что ухватился за раскалённую сковороду.

Итак, что мы имеем.

Мои подозрения подтвердились: немцы планируют атаку на рассвете. Гаубицы им нужны позарез, и придут они за ними при любом раскладе. Тут я ничего поделать не могу.

Зато сейчас эти сволочи уверены, что в деревне не два с лишним десятка злых красноармейцев с пулемётом и миномётами, а жалкая кучка русских, забившаяся в норы. Кто идёт за лёгкой добычей, тот не осторожничает. Не ползёт, а топает в полный рост, не дожидаясь подкрепления.

Вот и хорошо. Пусть думают, что им предстоит не бой, а развлечение. Увеселительную программу я им подготовлю.