Глава 7

С Бреннером пришлось повозиться. Живой фриц, как выяснилось, доставляет меньше хлопот, чем мёртвый. Это я понял сразу, едва попытался сдвинуть его с места.

Бросать немца валяться на сеновале нельзя. Лихой правильно сказал: если подтянется батальон, с ним придут связисты. Эти — народ дотошный. Начнут разбираться с проводами и уткнутся в жмурика, которого задушили тем же самым проводом. Вряд ли кто-то поверит, что Бреннер сам решил удавиться из-за угрызений совести.

Ну и куда его девать? Выбор, собственно говоря, был невелик. Убитых фрицев наши после боя вытаскивали из изб и сваливали у плетня. Штабелем, как дрова. Хоронить их никто не собирался: земля каменная, да и не до того. А где проще всего спрятать покойника? Среди других покойников, где ж ещё.

Спустить тушу через лаз оказалось задачкой не для слабонервных. Весил фриц килограммов девяносто, не меньше. Отожрался, тварина. В итоге я просто спихнул его вниз, на сани, как мешок с картошкой. Грохнуло так, что сам присел. Посидел, послушал. Тихо. Мои товарищи по-прежнему орали, топали и матерились, им было не до сараев.

Дальше поволок фрица за шиворот, стараясь держаться в тени, вдоль плетня. Луна к этому времени почти ушла за лес, тени стали длинными и жирными, так что прятаться было где. Метров тридцать всего пришлось преодолеть, а взмок, будто вагон с углём разгрузил. Пристроил Бреннера с краю, лицом вниз. Воротник шинели поднял повыше, чтобы след на шее не бросался в глаза. Думаю, к утру станет так жарко, что никто этого жмурика разглядывать не будет.

Бегом вернулся обратно. Бинокль спрятал на сеновале. Он, кстати, был что надо. Немецкий, армейский, с сеткой в окуляре — для снайпера натуральный подарок. Жалко бросать. Только рядовой Чайка с трофейным биноклем на шее вызовет много вопросов. Пусть полежит до лучших времён. Телефон тоже закопал в сено поглубже.

Кабель обрезал у самой стены, конец закинул подальше в сугроб, клеммы на ящике предварительно открутил. Фрицы, конечно, могут понять, что с Бреннером не всё ладно, но от атаки они всё равно не откажутся. А бегать постоянно в сарай и шептать в трубку я не могу. Даже если буду делать вид, что у меня случился острый приступ энуреза. Что смог, что успел, то уже сделал.

Забрал винтовку, метнулся к колодцу. Прятаться теперь смысла не имелось, наоборот, стоило пошуметь погромче. Тем более цепь вмёрзла в наледь на срубе, и ворот не проворачивался ни в какую. Отбивал лёд прикладом минут пять.

К своим вернулся с полным ведром. Раненых уже разместили в двух немецких блиндажах возле гаубиц. Строили эти блиндажи фрицы, надо признать, на совесть: три наката брёвен, нары вдоль стен. А вот печек не было. Оно и понятно. Жили пушкари в избах, в блиндажах только обстрел пережидали

У входа в первый блиндаж на каком-то ящике сидел Кузьмич. На ногах у него красовались валенки. Один свой, второй явно чужой, размера на два больше. Где он его раздобыл, я спрашивать не стал. Подозреваю, у того, кому валенки больше без надобности.

— Явился, — проворчал Кузьмич. — Где тебя черти носят, студент? Тут вон какая петрушка получается.

Он кивнул в сторону суетящихся товарищей.

— За водой ходил, — коротко ответил я.

— Водонос, ишь… — Он забрал у меня ведро, заглянул внутрь, будто проверял, не принёс ли я чего лишнего. Например, еды, — Ладно. Малой! Кружку тащи!

Малой вынырнул из блиндажа, как чёрт из табакерки, с кружкой наготове. Глаза у него покраснели, то ли от недосыпа, то ли ещё от чего.

Лихой стоял тут же, у входа во второй блиндаж. Как только заметил меня, сразу переместился ближе. Посмотрел с явным недовольством.

— Долго ходил, студент, — буркнул он.

— Ворот обледенел, товарищ лейтенант, — выдал я на голубом глазу. Тем более, по сути, это была правда.

Больше ротный ничего не сказал. Только посмотрел — опять с тем самым прищуром, будто пытался сложить в голове два и два, а у него упорно выходило пять. Как же он мне надоел со своими взглядами, кто бы знал.

Бондаренко с двумя красноармейцами вернулся минут через сорок. Темень к тому времени стояла такая, что их мы сначала услышали, а уже потом увидели. Все трое вывалились к блиндажам злые, в снегу по самые брови.

— Ну? — коротко спросил Лихой.

— Пусто, товарищ лейтенант. — Сержант стянул рукавицы, принялся растирать руки. — Всю опушку облазили. Ни души. Ни лёжки, ни следов. Будто и не было никого.

— Ушёл, гад, — процедил Лихой.

Очень ему нравилась версия про наблюдателя на опушке. Так нравилась, что он сам сразу придумал, куда тот делся. Слова сержанта об отсутствии каких-либо следов Лихого не смутили.

— Дык это… — Бондаренко замялся, поскрёб щёку. — Там ещё одно, товарищ лейтенант. Мы, значит, с опушки в лес сунулись. Недалеко, метров на сто. Дальше не пошли, вы ж не велели. Так вот. Слышали кое-что.

— Да не тяни, говори уже, — рыкнул на него ротный.

— Да что говорить, — дёрнул щекой Бондаренко. — Железо брякает. Лошадь фыркала пару раз. Голоса ещё были. По-ихнему гавкают, много голосов. И топором кто-то тюкал. Далеко, правда. Может, с версту. А может, и больше. Не разберёшь.

— Это физика, товарищ лейтенант! — радостно сообщил Лопата, он как раз только подошел. Смена у него закончилась, и философ подтянулся к блиндажам, — Ночью звук далеко идёт. У земли холодно, а повыше тепло. Он, значит, наверху заворачивает и обратно к земле. Мне студент объяснял.

Лихой глянул на Иванченко. Тот сразу закрыл рот и сделал вид, что его тут нет.

— Физика, значит… — Ротный покосился на меня, потом снова повернулся к Бондаренко. — Ну, сидят они там. И что?

— Так, может, это… готовятся к атаке… — начал было Бондаренко.

— Не может, — отрезал Лихой. — Немец ночью воевать не любит. Это раз. Он сейчас думает, что нас тут полк, не меньше. Иначе б так не драпанул. Это два. А утром батальон подойдёт. Вот тогда и посмотрим, кто кого.

Надо признать, по-своему ротный рассуждал верно. Немец ночью действительно воевать не любит. И драпанули фрицы из Дубровы так, что пятки сверкали. Только вот с тех пор кое-что поменялось. Всю ночь на сеновале сидел Бреннер с биноклем и спокойненько докладывал обстановку.

Беда в том, что сказать об этом не могу. Ни при каком раскладе.

— Товарищ лейтенант, — я нахмурился, изобразил на лице тяжёлый мыслительный процесс, — а наблюдатель как же?

— Что наблюдатель? — не понял моего вопроса Лихой. — Хорошо с ним всё. Видишь, какой шустрый, успел смыться.

— Ну, вы ж сами сказали, он на опушке сидел, — терпеливо принялся пояснять я. — Значит, несколько часов изучал ситуацию. Сколько человек — тоже мог видеть. Какой же тут полк? Если фрицы поначалу и побежали, с перепугу, сейчас уже понимают: в деревне нас мало.

Лихой нахмурился, помолчал, прикидывая в голове, насколько верны мои доводы. Судя по озадаченному лицу, понял, что в общем-то очень даже верные.

— И стрелять перестали, — продолжил я, стараясь, чтобы голос звучал по-студенчески неуверенно. — Мы к блиндажам бежали, как на ладони были. Бей — не хочу. А они перестали. Почему?

— Гаубицы берегут, — буркнул ротный. — Ты к чему клонишь, Чайка? Давай уже прямо.

— Вот к этому и клоню. Берегут они орудия. Для себя. А раз так, значит, придут за ними. Кузьмич вон говорил: немец своё добро никогда не бросает.

Кузьмич, который как раз пил из кружки, поперхнулся и уставился на меня круглыми глазами. Несколько секунд он мучительно вспоминал, когда это говорил такое. Не вспомнил. Но признаваться при командире, что забыл собственную науку, ему явно не хотелось.

— Говорил, — неуверенно подтвердил он. — Немец — самая что ни на есть хозяйственная вошь. Это да. Он и гвоздь из стенки выдерет, если гвоздь его. А не выдерет, так со стенкой унесёт.

Лихой долго молчал. Потом раздраженно цыкнул сквозь зубы.

— Батарею бросить… — Он покачал головой, — За такое у них по головке не погладят. Тут ты прав, студент. Шкуру спустят. С командира в первую очередь. Значит, могут вернуться. И постараются сделать это до того, как подойдут наши. — Ротный зло усмехнулся. — Скорее всего, как светать начнёт… Складно рассуждаешь, Чайка. Для студента — прямо на удивление складно.

Я пожал плечами. Мол, даже студенту всё ясно. Что вас удивляет, товарищ лейтенант?

Лихой отвернулся и уже совсем другим голосом скомандовал:

— Бондаренко! Поднимай всех. Старших ко мне. Ефимова, Савельева, Левшина. Гришина с поста снять, смену ему поставь. Живо!

— Есть! — Сержант сорвался с места и рванул собирать товарищей.

Старшие собрались минут через десять. Набились во второй блиндаж, к раненым, потому что больше идти было некуда: штаб разнесло, а сидеть на улице и планировать оборону не вариант. Бегать искать подходящую избу тоже.

Мы с Кузьмичом скромно пристроились у входа. Я — потому что хотел понимать, до чего додумается ротный. Кузьмич, наверное, потому что уверовал в свою роль наставника. Какой совет без его участия?

Сам лейтенант устроился на корточках неподалёку от нас, разложил на колене полевую книжку с кроками.

— Значит, так, — начал Лихой без всяких предисловий. — Исходим из того, что на рассвете немец полезет. Сколько их — не знаю. В деревне на момент, как мы её взяли, было около четырёх десятков. Часть мы положили. Большую часть. Но они отошли к своим. Бондаренко слышал лошадей и стук топора, значит, рядом были еще немцы. То есть не расслабляемся, товарищи красноармейцы. Ждём как минимум столько же, если не поболее. Теперь что имеется у нас…

Лихой обвёл взглядом присутствующих.

— Батальон должен подойти, но… На помощь лучше не рассчитывать. Придётся справляться самим.

Ротный замолчал. Остальные тоже высказываться не торопились. Во-первых, никто разрешения не давал, во-вторых, от мысли, что нам в двадцать с небольшим рыл надо удержать деревню, моим товарищам стало совсем невесело. Все они прекрасно понимали, что при поганом раскладе в этой деревне мы коллективно и ляжем.

— Так, теперь по делу. — Лихой повернулся к Ефимову. — Сколько у нас мин?

— На оба ствола двадцать две, товарищ лейтенант, — ответил тот. — Может, чуть больше. Толком не считал.

— Посчитай. Мы что, грибы собираем по лесу, не пойму? Может, двадцать, а может, сорок, а может, десять. — Ротный одарил Ефимова раздражённым взглядом. — Сидит он мне тут, ромашку устраивает. Любит-не любит. Гришин, что с пулемётом?

— Рабочий, — коротко ответил Гришин. — Кожух посекло, сошку я выправил, как смог. Патронов две коробки. На одну атаку хватит, чтобы отбиться, на две уже вряд ли.

Ротный кивнул, будто примерно это и ожидал услышать.

— Так… — продолжил он. — Остаёмся здесь, у гаубиц. Блиндажи крепкие, окоп рядом имеется. Лучше не придумаешь в нашей ситуации. Им пушки нужны? Вот пусть к пушкам и идут. А мы встретим.

Да что ты будешь делать… Я посмотрел на ротного, сцепив зубы, чтобы прямо сейчас не ляпнуть вслух: «Вы в разуме, товарищ лейтенант? Или у вас на радостях после взятия Дубровы голова перестала работать?»

Круговая оборона вокруг гаубиц — ровно то, чего фрицы ждут. Они ж сюда и пойдут, к блиндажам, где, по их сведениям, сидит кучка полудохлых русских. По сведениям, полученным от меня. Я-то как раз думал, что ротный выберет другую, более грамотную тактику.

А в блиндажах — раненые. Да и мы по факту окажемся в кольце. Так-то деревню и обойти можно, это кольцо замкнуть. Вот веселье тогда начнётся.

Пушки в ближнем бою бесполезны, миномёты стреляют минами, которые так-то не бесконечные. Опять же, миномётчику из глубины деревни поля не видно. Бить будет вслепую, на слух. Пулемёт тоже не воздухом заряжают. Час нормального боя — и привет. Нас тут красиво уложат к тем дохлым фрицам, которые валяются возле плетня.

Надо как минимум убирать раненых и позаботиться, чтобы у немцев проблемы начались ещё на подходе к деревне, или когда они попытаются по улице продвинуться. А не сидеть кучей возле блиндажей.

И снова проблема в том, что вслух я этого сказать не могу. По крайней мере, прямо в лицо ротному. Ладно. Будем действовать в обход.

Я повернулся к Кузьмичу. Тот уже успел переместиться на нары к раненым. Сидел рядом с тяжёлым и время от времени поправлял на нём шинель.

— Кузьмич, а он чего такой… синий совсем? — спросил я достаточно громко.

Лихой тут же отвлёкся от обсуждения стратегии, посмотрел на меня с недовольством. Мешают ему, видите ли.

Кузьмич подался вперёд, потрогал раненому лоб, потом руку. Лицо у него сразу стало злым и озабоченным одновременно.

— Товарищ лейтенант! — гаркнул он так, что раненый рядом громко застонал. — Да они ж тут к утру околеют! Печки нет, земля мёрзлая, лежат, как в погребе. В избу их надо, к теплу! Вон, с той стороны, откуда мы пришли, избы крепкие. Там и печи тёплые ещё.

Лихой пару секунд подумал. Потом махнул рукой:

— Тащите. Возьми несколько человек и переносите в дом. Там как раз и останетесь. Вдруг фрицы решат нас обойти. Будете тот край держать.

— Это я в тылах, получается, останусь сидеть? — возмутился Кузьмич.

— Выполнять, — отрезал лейтенант.

Кузьмич сердито засопел, но спорить не стал. А вот на меня глянул с осуждением. Мол, ну кто тебя за язык тянул, студент.

Избу для раненных выбрали с краю, на противоположном конце Дубровы. Дальше от немцев в этой деревне места не найти. Уже хорошо.

Потом ротный пошёл смотреть позиции. Причём велел Бондаренко и мне идти следом. Насчёт Бондаренко всё понятно. Он тут один у нас сержант, остальные рядовые. Но на кой чёрт Лихому студент Чайка? Если только мои глубокие познания в физике показались ротному весьма полезной штукой.

У того самого окопа, где крайний пост, Лихой притормозил, глянул на поле. Небо над лесом ещё оставалось чёрным, но снег уже начал отсвечивать сам по себе, так что видимость какая-никакая имелась.

От окопа и огородов в сторону леса тянулись несколько полос, утоптанных немецкими ногами. Метров через сто они терялись в темноте.

— Вон, — тихо сказал лейтенант. — Видите следы? Это фрицы оставили, когда драпали. Теперь, если полезут обратно, по целине не попрут. Пойдут здесь, по своим же следам.

Бондаренко тактично промолчал. Нас никто ни о чём не спрашивал, лейтенант размышлял вслух сам с собой.

А я как раз молчать не собирался. Исключительно удобный момент, чтобы высказаться. Если ротный размышляет, можно и мне. Тоже вслух. По-студенчески.

— Товарищ лейтенант, — я обернулся назад, в сторону гаубиц, прищурился, — а оттуда, от блиндажей, это поле вообще видно?

Лихой посмотрел на меня, затем тоже развернулся к блиндажам. Гаубицы стояли в глубине деревни. Между ними и полем — избы, сараи, плетни. Ротный молчал секунд пять. Потом выругался. Тихо, но очень душевно.

— Ни хрена оттуда не видно, — сделал он наконец разумный вывод. — Они ж к самым избам подойдут, а мы и знать не будем. А дальше — по улицам, с двух сторон. И окажемся мы в блиндажах, как мыши в мышеловке. Закидают гранатами — и привет.

Мне оставалось только сделать вид, что я тут вообще ни при чём. Спросил студент глупость, а умный командир из этой глупости сделал правильный вывод. Всё как положено.

Затем лейтенант начал давать распоряжения.

Гришина с пулемётом и тремя бойцами — сюда, в перевёрнутый окоп, чтобы держал подходы под контролем. Огонь со ста метров, не раньше, и только по команде. Ефимова с миномётами и другими тремя красноармейцами — за ближайшие избы. Как полезут враги, бить не по голове колонны, а по хвосту, чтоб назад не могли вернуться. Задача не только удержать деревню, но и сократить поголовье немецкого скота. Лихой так и выразился. Немецкий скот. Типа, пошутил.

Савельева с двумя бойцами — в избу справа, Левшина с тремя — левее окопа. Бондаренко с тремя бойцами — при ротном, в резерве. Кузьмич с раненными на самом краю, в тылу. Всё оружие, какое осталось, собрать и распределить заново. В том числе гранаты и патроны.

— Так будет лучше… — добавил Лихой и вдруг усмехнулся. — А фрицы пусть думают, что мы в блиндажах, сидим ждем когда они явятся.

— Товарищ лейтенант, разрешите еще внести предложение… — Я помялся, изображая неуверенность. — Дымок бы пустить. Костерок у блиндажа развести, будто греемся. С опушки же видно будет. И шинели… ну, с покойников. Сеном набить, у пушек рассадить. Издали тогда за людей примут.

Лихой покосился на меня с одобрением, будто чего-то подобного и ждал от студента. Хмыкнул.

— Чучела, значит. Огородные. — Помолчал секунду. — Бондаренко, слыхал? Сделаешь.

Я снова посмотрел на тропу. В голове начали прокручиваться варианты, как можно встретить фрицев. Чтобы встреча вышла весёлая, задорная, с огоньком.

Один вариант всплыл сам собой. Из той, прошлой жизни. В Чечне духи такие подарки клали на обочинах чуть ли не каждой дороги. Пара артиллерийских снарядов в земле, к ним провод — и сидит какой-нибудь бородатый с другим концом в кустах, ждёт колонну. Головную машину пропускает, а когда середина колонны поравняется с закладкой, рвёт. Насмотрелся я на такие фугасы досыта. Штука нехитрая, а работает безотказно. Особенно когда противник идёт по единственной дороге и свернуть ему некуда.

А фрицы точно пойдут по своим же следам, тут ротный прав. Вокруг вытоптанной дорожки снега по пояс.

— Товарищ лейтенант, разрешите предложить одну штуку… — обратился я к Лихому. — У нас же снаряды для гаубиц имеются.

— Имеются. И что с ними? — не понял Лихой. — Из гаубиц палить собрался? Так это тебе не пулемёт, Чайка.

— Нет, — качнул я головой. — Смотрите. Берём снаряды, штуки четыре, и закапываем прямо в тропу. Вон там, у воронки, где недавно второй снаряд лёг. Тропа как раз мимо неё идёт, никуда фрицы не денутся. Укладываем вплотную, присыпаем снегом. К одному снаряду приладим гранату, а от неё протянем шнурок подлиннее — сюда, в окоп. Немцы пойдут гуськом, друг за другом. Голову колонны пропускаем. Как середина над снарядами окажется — дёргаем. Граната рванёт снаряд. А тот — соседние. Они ж вплотную лежат. Взрыв от одного к другому передаётся, по цепочке. Физика. — Я пожал плечами. — Сразу четыре гаубичных снаряда, товарищ лейтенант. Посреди колонны. Кто уцелеет — те, что впереди, побегут прямо на Гришина. Те, что сзади, — назад, под мины Ефимова.

Ротный уставился на меня так, будто я у него на глазах вытащил из кармана живого зайца.

— Ты у нас, студент, ещё и сапёр? — произнес он с сарказмом.

— На военном деле рассказывали. В университете, — пожал я плечами. — Сам-то не умею. Так… теоретически.

Насчёт «не умею», конечно, приврал.

— Ефимов! — гаркнул Лихой в сторону изб. — Ко мне!

Почему ротный позвал именно Ефимова, было понятно. До войны тот работал на Метрострое взрывником. Шпуры бурил, заряды закладывал, рвал породу под тоннели. В октябре сорок первого ушёл добровольцем прямо со своей бригадой. Об этом в роте знали все: Ефимов сам рассказывал при каждом удобном случае и с такой гордостью, будто лично прорыл половину первой линии. Потому и миномёты Лихой отдал ему, а не кому-то другому.

Ефимов прибежал, выслушал, шмыгнул носом. Думал он недолго.

— А чего ж не смочь. Взрыватель из снаряда вывернуть, а колотушку целиком, головкой — к гнезду, вплотную. Капсюль у неё свой, толу в головке граммов сто семьдесят, как раз снаряд разбудить. Тряпкой обмотать, чтоб плотно сидела, и проволокой к снаряду прихватить, а то дёрнешь — и выдернешь всю колотушку вместе со шнурком. Ключ у пушкарей возьму, они там всё своё хозяйство побросали. Дёрнул за шнурок — секунды через четыре рванёт. Только шнурок нужен длинный, метров сто пятьдесят. Иначе нас самих по огородам раскидает.

— Шнурок есть, — усмехнулся Лихой и пнул валенком кабель на дне окопа. — Фрицы оставили. Этого добра у нас как блох на собаке. — Он помолчал, глянул на поле. — Только как вы их туда дотащите? От воронки до опушки полтораста метров. Луна ушла, а снег всё равно светится. Тёмное на белом в бинокль разглядеть — раз плюнуть. И мороз такой, что каждый шаг за версту слыхать. Немцы, конечно, сволочи, но не дураки.

Тут он был прав на все сто.

— Товарищ лейтенант, а если в белое одеться? — неуверенно протянул я, будто сам сомневаюсь в своих словах. — Простыни там, скатерти по избам поискать. Накрыться с головой и ползком. На снегу белое не видно, тем более издалека. И снаряды на простынях волоком потащим.

Ротный помолчал, подумал, потом уточнил:

— А звук?

— Так костерок-то без дров не горит. — Я махнул рукой в сторону гаубиц. — Пусть кто-нибудь у блиндажей дрова рубит. Громко, от души. Фрицы сразу услышат. Заодно поверят, что мы у пушек сидим и греемся.

Лихой смотрел на меня долго, не мигая. Потом кивнул.

— Ладно. Раз ты такой умный, с Ефимовым и поползёшь.

Ну вот. Инициатива всегда имеет того, кто её проявил. Армейская логика, никуда от неё не денешься.

Простыней по избам набралось аж десять штук. Ещё нашлась скатерть с бахромой и чьи-то кружевные занавески. Занавески, само собой, достались мне. Ефимов сказал, я в них — писаный красавец. Юморист хренов.

Ползли четырьмя парами, каждая тащила за собой простыню со снарядом. Сорок с лишним кило, между прочим. Тело Чайки упорно продолжало перемещаться по снегу с грацией тюленя, которого выкинуло на берег. Зато выглядело это весьма натурально. Сразу видно, человек ни черта не умеет. Ефимов даже пару раз на меня шикнул.

Сзади, от гаубиц, через всё поле летело бодрое «тюк… тюк…». Малой, которому поручили рубить дрова, старался так, будто к утру собрался истопить баню сразу на целый батальон. Под этот стук мы и двигались.

До нужного места добрались минут за сорок. Снаряды уложили прямо в тропу, впритык друг к другу. Ефимов на ощупь, пальцами, которые уже не гнулись от холода, вывернул ключом взрыватель из крайнего снаряда. Колотушку прижал головкой к гнезду, обмотал тряпкой и прикрутил проволокой к корпусу. Свинтил колпачок на рукоятке, вытянул шнурок с фарфоровым шариком и привязал к кабелю. Сверху всё присыпали снегом и разровняли.

Кабель тянули обратно вдоль тропы, на небольшом расстоянии от протоптанной дорожки, чуть присыпая сверху. Глубоко не зарывали.

Метров за пятьдесят до окопа я приподнял голову и глянул вправо. Туда, где поле проседало длинной тёмной складкой. Ложбина. Та самая, по которой Бондаренко с двумя бойцами ползал к опушке. Начиналась почти у самого леса и тянулась прямиком к нашим сараям, в обход окопа. Глубокая. Если пригнуться, хрен заметят.

Фрицы не дураки, верно ротный сказал. По тропе пойдёт не вся колонна. Кто-нибудь умный у них обязательно найдется. Пошлёт группу в обход. И выйдет эта группа ровнехонько у нас сбоку, возле сараев.

Нехорошо. Надо и там приготовить сюрприз.

Добрались обратно до окопа. Ротный встретил нас как родных, даже похвалил за усердие. Конец кабеля Лихой лично намотал на колышек, оставив запас.

— Дёргать буду сам, — сказал он.

Я стянул с головы кружевную занавеску, отряхнул от снега и махнул рукой в сторону ложбины.

— Товарищ лейтенант, вот там могут обойти. Снаряды ещё остались. Может, и туда такой же подарок заложим?

Ротный хмыкнул.

— Ты, Чайка, смотрю, во вкус вошёл. — Он повернулся к Ефимову. — Сколько надо для ложбины?

— Двух хватит, — подумав, ответил Ефимов. — Там узко. Если полезут, то кучей, деваться им некуда. Только подальше класть надо, метров на восемьдесят от сараев. Ближе — самих посечёт.

После пятиминутного совещания Лихой согласился, что ещё одна «закладка» тоже не помешает. Шнур решили тянуть не к окопу, до него дальше, а прямо к сараям.

Второй раз ползти было проще. В ложбине нас не так видно как на поле, двигались шустрее. Малой у гаубиц всё ещё рубил дрова.

Два снаряда уложили в самом узком месте, где склоны сходились почти вплотную. Ефимов повторил всё то же самое: ключ, взрыватель, колотушка, тряпка, проволока. Кабель протянули по склону наверх, к сараю, присыпали снегом. До рассвета оставалось всего ничего, так что торопились как могли.

Остаток ночи прошёл в беготне. Собрали все оружие и патроны, поделили гранаты. Гришин долбил ячейку под пулемёт, ругаясь на мёрзлую землю. Бондаренко рассадил у гаубиц своих огородных пугал, а у второго блиндажа задымил костерок. Потом всё затихло. Деревня замерла, будто никого в ней нет.

Нас с Лопатой ротный отрядил отвечать за подрыв ложбины. Причём самое смешное, что шнур протянули как раз к тому сараю, где совсем недавно сидел Бреннер.

Небо постепенно из чёрного стало серым, потом белёсым. Когда рассвело, у леса пошло шевеление. Сначала появилась одна фигура, потом третья, потом остальные.

— Ну всё, студент, — тихо шепнул Лопата, — началось. Молитвы какие знаешь? Молись. Никому не расскажу.