Глава 8

— Знаю одну, — ответил я, не отрываясь от щели в двери. — Короткую. Прочту над тобой, если дёрнешь шнур раньше времени.

Мы с Лопатой засели внизу, возле стенки. С этой позиции отлично было видно лес и поле, а вот ложбину не очень. Конец провода я доверил философу. Потому как сам намеревался подняться наверх.

Лопата обиженно засопел. Потом, видимо, сообразил, что обижаться перед боем — примета так себе, и снова зашептал:

— Да ты не серчай, студент. Это я для куражу. У нас в деревне дед Никифор говорил: перед дракой не молятся, а рукава засучивают. Молиться надо после. Кто живой остался — благодарит. А кто не выжил, за тех другие просят. Так что молитву свою ты пока побереги. Опосля пригодится.

— Поберегу, — пообещал я. — Слушай, Иванченко. Сверху виднее. Полезу на сеновал, буду смотреть. Крикну «тяни» — тянешь. Без команды не трогай, хоть там вся германская армия парадом пойдёт.

— Ишь, раскомандовался, — проворчал Лопата. Больше для порядка, чем всерьёз. — Ладно. Ты у нас вшивый… тьфу ты, везучий, тебе виднее. Лезь.

На этот раз тело Чайки забралось на балку почти без капризов. Первым делом, как только оказался на сеновале, вытащил бинокль и отполз к окну. Вот теперь отлично просматривались и поле, и ложбина. Самое то.

Фрицы между тем никуда не торопились. Из леса выходили неспешно, по-хозяйски.

Первыми шли семеро. По старым следам.

Потом за ними из-за деревьев потянулась колонна. Гуськом. Начал считать, на тридцать втором впечатлился и бросил это дело. Не меньше четырёх десятков. Круто, чё.

Выглядели чёртовы нацисты — закачаешься. Маскхалаты сшиты из деревенских простыней, у одного на боку заплата в мелкий цветочек. Каски побелены мелом, мел облупился, и каски стали пятнистые, как бурёнки. Морды до глаз обмотаны бабьими платками. На ногах у кого сапоги, у кого трофейные валенки.

Вот она, знаменитая армия Третьего рейха. Хозяева жизни, мать их так. План «Барбаросса» не сработал, быстро пройтись по русской земле не получилось. Теперь приходится наряжаться во что бог послал. Без преувеличения.

Например, в середине колонны шагал фриц в лисьей шубе. Дамской. С хвостами на воротнике. Под Рождество Геббельс по радио аж слезу пускал, собирал тёплые вещи для фронта. Какая-нибудь фрау в Мюнхене сняла с себя шубку ради победы рейха. Эх, фрау. Зря старалась.

Офицера вычислил сразу. Этот был одет в добротную шинель с меховым воротником, на груди у него висел бинокль. Он то и дело оборачивался, махал рукой, подгонял своих. Про себя я окрестил его Воротником.

Слева, от самой опушки, в ложбину втягивалась вторая цепочка. Человек пятнадцать. Впереди шагал мужик в овчинном тулупе и треухе. Без каски, без маскхалата, с винтовкой на ремне. Шёл уверенно, будто ходил по этой ложбине тысячу раз. За грибами, на покос, к девкам в Дуброву.

Свой, значит. Местный. Привёл врага, сучоныш.

Я поймал его в сетку и держал долго. Запоминал. Ну что, землячок. Ты у меня сегодня первым будешь. Без очереди.

Возле леса осталось ещё человек десять. Двое приволокли санки-лодочки с миномётами. Трое за поваленной елью принялись ставить на треногу пулемёт. Потом появилось несколько лошадей в упряжках. Рядом с ними крутились ездовые в соломенных бахилах поверх сапог, как огородные пугала. Ждали.

За гаубицами пришли. С транспортом. Хозяйственные, суки.

Итого. Семь в дозоре, идут впереди. Почти сорок в колонне, пятнадцать в ложбине, десяток на опушке. Плюс ездовые. Больше семидесяти. А у нас двадцать шесть штыков. Зашибись арифметика.

Единственное, что напрягло: я не смог вычислить в этой толпе истинных арийцев пушкарей. А они должны быть. Лошади с передками есть, ездовые есть. А расчётов при них нет. Гаубицу ездовые с позиции не снимут, тут на каждую человек шесть нужно, не меньше. Ладно, разберёмся.

По сетке прикинул расстояние. До головы колонны метров триста пятьдесят. Далековато для трёхлинейки, но не смертельно. Воротник шёл ровно, не прятался, даже грудь выпятил. Убить его сейчас — дело одного патрона.

Палец сам лёг на спуск.

Подумал пару секунд. Убрал.

Рано. Преждевременный выстрел всё испортит — колонна рассыплется, заляжет, поползёт по целине. Мимо снарядов. Тогда вся наша ночная возня в простынях и занавесках пойдёт псу под хвост.

Возле леса тукнуло. Раз, другой. Немецкие миномёты начали обстрел.

Три мины легли по краю деревни, у перевёрнутого окопа. Четвёртая плюхнулась прямо за нашим сараем. С крыши поехал снег, сквозь щели посыпалась труха. Внизу Лопата выругался. Душевно, с выдумкой, помянул сразу немецкую мать, немецкого бога и почему-то немецкую корову.

— Иванченко, ты как? — крикнул я вниз.

— А что со мной будет! Живой. Не ссы, студент, — отозвался философ.

Пятая мина сильно не долетела до деревни. Легла метрах в сорока перед окопом, у самой тропы. Чёрная земля вперемешку со снегом столбом поднялась вверх.

Воротник остановился, обернулся, махнул рукой миномётчикам. Кричать ничего не стал — фрицы же типа идут тихонько, не светятся, — но явно дал понять, что за такую меткость лично поснимает им головы. Мин и так в обрез, а эти мажут.

Когда всё осело, я навёл бинокль на кляксу. И сердце ёкнуло. Моё. Не Чайкино.

Из воронки торчал кусок провода. Мина выдрала его из-под снега, перекрутила и бросила поперёк ямы. Один конец уходил к окопу. Второго не было. Его отшвырнуло куда-то в сугроб.

Кабель. Тот самый, что ведёт к главной закладке.

Твою мать.

Первая мысль была — сейчас рванёт. Мина дёрнула кабель, кабель дёрнул шнурок — всё, хана нашему подарочку.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Тишина.

Выдохнул. Ефимов, умница, клал кабель змейкой, с запасом, а за пару часов его ещё и морозом прихватило. Рывок от мины короткий, на долю секунды. До шнурка он не дошёл.

Зато теперь нарисовалась другая проблема. Все наши старания пошли по женскому половому органу. Лихой может дёргать свой провод сколько угодно, ни черта не надёргает.

— Студент! — позвал снизу Лопата. — Ну чего там? Скоро тянуть-то?

— Скоро, — ответил я. — Сиди.

Перевёл бинокль на ложбину. Она отсюда просматривалась вся, до самых огородов. У леса широкая, а ближе к деревне склоны сходились почти вплотную. Там, напротив куста ивняка, лежали два наших снаряда.

Землячок в тулупе вёл своих бодро. Шёл впереди метрах в десяти, остальные тянулись следом, проваливаясь по колено. Двое сразу за проводником тащили на плечах пулемёт.

Ага. Хотели, значит, выйти к сараям и ударить во фланг. По тем, кто у гаубиц сидит. Грамотно, но бессмысленно. Потому как возле гаубиц их ждут только чучела.

Землячок прошёл ивняк. За ним пулемётчики. Третий фриц. Четвёртый.

— Тяни! — крикнул в сторону лаза.

Внизу Лопата крякнул от натуги. Кабель зашуршал по доскам.

Раз. Два.

Проводник как раз обернулся и махнул своим рукой.

Три. Четыре.

Ложбина встала на дыбы.

Потом прилетел звук, тяжёлый. Склоны сработали как стенки трубы, и вся сила ушла вдоль, по цепочке. Снег, земля, ивняк, какие-то тёмные клочья взлетели вверх и посыпались обратно, будто кто-то вытряхнул огромный мешок.

Землячок уцелел. Его швырнуло вперёд, мордой в снег, треух улетел. Секунду он лежал, потом вскочил и вместо того, чтобы бежать к сараям, рванул вверх по склону. Назад, к лесу. Без винтовки, без шапки, падая на колени.

Ну, в общем-то, выбор направления понятен. Вернётся к фрицам — хоть как-то будет жить, попадёт к нашим — только до первого крепкого сука дотянет.

Эхо взрыва каталось по полю, гудело в ушах. Под этот гул я и выстрелил.

Землячок споткнулся, раскинул руки и сполз обратно в ложбину. Отходился. Без очереди, как обещал.

Немцы, которые остались возле леса, спохватились. Пулемёт за поваленной елью застучал длинными очередями, наугад, по сараям и огородам. Кто-то из уцелевших в ложбине закричал тонко, по-заячьи:

— Sanitäter! Sanitäter! (Санитара! Санитара!)

Какой тебе, на хрен, санитар, сволочь ты фашистская. Подыхай.

Из ложбины полезли те, кто успел вслед за предателем-проводником проскочить ивняк до взрыва. Четверо. Назад, через то, что осталось от товарищей, им идти не хотелось. Бежали вперёд, к сараям.

Первого снял, когда тот выбрался на край. Остальные оказались шустрее. Как только увидели, что их товарищ упал, убитый невидимым стрелком, рванули прямо к нам. Да так быстро, что через пять секунд я уже не мог их достать: вошли, суки, в мёртвую зону. Вот уж правда говорят: жить захочешь — жопу порвёшь.

— Иванченко! — крикнул я в сторону лаза. — К тебе трое!

Лопата встретил гостей у двери. Судя по звукам, от души встретил. Сначала хрястнуло, потом кто-то коротко взвыл и затих. Следом что-то тяжёлое рухнуло на пол и захрипело. Лопата выматерился.

Пока философ разбирался с двумя гостями, третий, самый стоумовый, кинулся к лазу и быстро-быстро пополз наверх. По лестнице, которую я спустил, когда забрался сам.

Через мгновение показалась каска, потом его руки ухватились за край.

Я одним прыжком метнулся к фашисту, ударил штыком сверху вниз, в просвет между каской и воротником. Фриц даже не вскрикнул. Пальцы разжались, он ухнул обратно вниз.

Буквально секунду стояла тишина, а потом Лопата вполне себе спокойным голосом поинтересовался:

— Студент… Живой там?

— Живой. — Я выглянул из лаза. — Ты как, Иванченко?

— И я живой. Двоих уделал. Одного сразу, а второй, гад, вёрткий попался, в горло вцепился. — Он помолчал, посопел, кивнул в сторону того фрица, что валялся теперь на полу, убитый моим штыком. — Хорошо ты его встретил, студент. Молодчина.

Я сказал Лопате, что это всё с перепугу, и вернулся к оконцу.

Те фрицы, которые шли по тропе, из-за взрыва в ложбине попадали в снег и пока вставать не торопились. Однако лежи не лежи, а деревня сама себя не отобьёт. Первым поднялся Воротник. Махнул своим: вперёд, бегом. Сообразил, что проскочить поле надо быстрее.

Немцы подорвались и шустро рванули к окопу. Первая часть колонны пробежала мимо закладки. Когда с ней поравнялась середина, Лихой рванул колышек на себя. Раз. Второй. Хрен там.

Ну вот, товарищ лейтенант. Теперь и вы знаете, как фантастически нам подфартило.

Секунды три ротный смотрел в поле. Потом швырнул колышек на дно окопа и выругался. Слов отсюда не разобрать, но по лицу и так всё понятно.

Голова колонны тем временем неслась вперёд, приближаясь к окопу. Сто тридцать метров. Сто двадцать. Сто десять.

Гришин молчал. Ротный сказал со ста, значит, со ста.

Лихой выпрямился над бруствером и гаркнул в голос:

— Огонь!

Трофейный MG-34 ударил по фрицам длинной очередью. Первые пятеро легли разом. Их буквально скосило очередью. Двое уцелевших зарылись в снег.

Те, кто двигался следом, снова взгоношились. Кто-то упал, кто-то шарахнулся от тропы и провалился по пояс.

— Auseinander! Hinlegen! MG nach vorn! (Рассредоточиться! Ложись! Пулемёт вперёд!) — орал Воротник.

Голос у него оказался высокий, бабий.

На левом краю окопа захлопали винтовки Левшина, в избе справа активизировался Савельев. Фрицы начали отвечать.

Возле леса снова тукнуло. Миномётчики, гады. Они видели вспышки выстрелов, теперь им будет проще.

Наши тоже не молчали. С задворков, из-за ближайших изб, заговорили трофейные миномёты. Там засел Ефимов с тремя бойцами. Мин у них было в обрез, поэтому били редко, туда, где у фрицев стоял пулемёт.

Самое прекрасное во всей этой жопной ситуации, что немецкая батарея за лесом пока молчала. Они просто не понимали, куда можно бить, а куда уже не следует. Где свои, где чужие.

Снизу донёсся голос Лопаты:

— Студент! Ну чего там? Наши-то держатся? Ты говори, а то я тут сижу, как сыч в дупле, ни черта не вижу. Только слышу, как гремит.

— Держатся, — отозвался я. — Гришин работает. Сиди у двери, Иванченко. Вдруг ещё кто из ложбины полезет.

Воротник тем временем навёл порядок. Одни его фрицы били по окопу, другие поднимались и короткими перебежками шли вперёд. Пробежал, упал, отполз, выстрелил. Как по науке, мать их в душу.

Внезапно пулемёт Гришина поперхнулся. Выплюнул короткую очередь, патрона на три, и замолк.

Я навёл бинокль на окоп. Гришин дёргал рукоятку. Раз, другой. Затвор не шёл.

Немецкая смазка. Фрицы этой зимой из-за неё немало пулемётов в снег побросали. На морозе она густеет, как сало, и затвор встаёт намертво.

Немцы тишину со стороны Гришина расценили как шанс. Человек восемь поднялись разом и побежали. Рывком, во весь рост, к окопу. Семьдесят метров. Шестьдесят.

Впереди нёсся здоровый фриц с автоматом. Командир отделения. Его снял сразу. Потом того, что бежал за ним. Третий споткнулся о второго и залёг в снег. А вот двое проскочили левее, к краю окопа, где обосновались левшинские.

Первый бегун спрыгнул прямо в окоп, на красноармейца, который как раз перезаряжал винтовку. Красноармеец, кстати, выглядел весьма впечатляюще. Ростом под два метра, плечи такие, что Иван Поддубный нервно курит в сторонке. Я про себя назвал его Медведем.

Фриц ударил Медведя прикладом в грудь. Тот даже не качнулся. Сгрёб немца за грудки обеими руками, поднял вверх, как куль, и шарахнул об ледяную стенку. Второй бегун был уже в шаге и вскидывал автомат. Медведь швырнул первого ему под ноги. Оба герра покатились по снегу. Медведю этого показалось мало. Он выскочил из окопа, навалился на врагов сверху и так интенсивно начал их месить, что я вообще перестал понимать, где кто есть.

Буквально десять секунд, может, двадцать — и всё закончилось. Медведь встал на ноги, без шапки, с разбитым лицом, подобрал немецкий автомат, повертел, нашёл, где спуск, и дал короткую очередь по полю. Потом спокойненько развернулся и снова прыгнул в окоп.

Гришин тем временем тоже не сидел просто так. Он отщёлкнул приклад, вытянул затвор, обтёр насухо подолом и сунул за пазуху, к голому телу. Грел. Рядом второй номер палил из винтовки, прикрывал. Я под шумок тоже немного поработал. Снял троих.

Ровно через тридцать секунд Гришин загнал затвор на место, вернул приклад, заново заложил ленту, хлопнул крышкой. MG-34 рявкнул и заговорил короткими злыми очередями. Те фрицы, кто всё-таки пытался добежать до окопа, снова попадали в снег. Кое-кто уже навсегда.

Стрельба поутихла. Фрицы лежали, огрызались из винтовок и ждали, когда миномёты накроют окоп.

И тут активизировался ротный. Он перевалился через бруствер, пополз вперёд. Двигался лейтенант по определённой траектории, ровно. Вдоль кабеля.

Судя по всему, товарищ Лихой решил доползти до обрыва, найти второй конец и дёрнуть прямо оттуда. Задумка, в общем-то, понятная, но крайне рисковая.

Я повёл биноклем вдоль кабеля. Воронку с обрывом видно отлично. А вот дорогу до неё — не всю. Метрах в десяти от окопа кусок поля закрывал угол соседнего сарая. Ближе к воронке — угол бани. Два слепых пятна. Но что ещё хуже: метрах в двадцати за обрывом, в поле, залегли трое фрицев. Из тех, что рвались к окопу, пока пулемёт молчал. Когда Гришин снова активизировался, назад они не побежали, отползли за трупы своих. Аккурат в тот кусок поля, что от меня закрывал угол бани. Лихой их, похоже, не видит, а я отсюда не достану.

Выбор, собственно говоря, был очень простой. Можно наблюдать за потугами нашего ротного со стороны. Справится — молодец, не справится — и такое бывает. А можно пойти и помочь. Естественно, я выбрал второе.

Не потому, что мне очень хочется быть героем. Уж этого и в прошлой жизни хватило. Просто чёртову закладку надо взорвать, это факт. Первая партия немцев, те, что каким-либо способом добрались до окопа или хотя бы оказались непозволительно близко, убиты. Кого-то снял я, кого-то вон Медведь в фарш смолотил, кому-то досталось от пулемёта. А ровненько рядом с закладкой и чуть дальше неё лежат в снегу ещё порядка двадцати с лишним фрицев. Если подарочек рванёт, мы облегчим себе жизнь минимум на десяток сраных арийцев.

Я вогнал в магазин патроны из новой обоймы, выбил ногой окно в торце, что смотрело на деревню. Глянул вниз. Нормально. Сугроб намело вдоль стены прилично. Потом, не раздумывая, прыгнул. Лезть по лестнице, потом бежать на улицу — некогда.

Ушёл в снег по грудь, забарахтался, выкарабкался. Рванул вперёд. Пригнувшись, вдоль плетня. Над головой посвистывало: немецкий пулемётчик возле леса поменял ленту и снова чесал по краю деревни.

Спрыгнул в окоп прямо к Бондаренко. Сержант увидел меня, вытаращил глаза.

— Чайка⁈ Ты откуда взялся?

— Ротного прикрыть надо! — выпалил я и полез через бруствер.

— Куда, дурень⁈ Положат!

Бондаренко схватил меня за полу шинели, да не удержал.

Лихой проложил в снегу целую борозду. По ней я и пополз. Низко, на локтях, прижимаясь мордой к снегу. Пока двигался за лейтенантом, прикидывал расклад.

Основная масса фрицев, человек двадцать с лишним, вместе с Воротником залегла дальше, вокруг закладки. А ближе всех к нам были те трое, что прятались за своими же убитыми. В принципе, не всё так плохо. Справимся.

Ротный тем временем добрался до воронки, где оборвался кабель. Воронка, честно говоря, одно название. В мёрзлую землю мина толком не зарылась, только снег разметала. Получилась яма по колено, не глубже. Лихой залёг в неё, прижался пузом к земле. Искал второй конец. А он, этот конец, валяется вовсе не в воронке. Просто Лихому не видно его. Провод отшвырнуло на метр в сторону. К немцам.

Лейтенант побестолковился, через несколько секунд врубился, где надо искать. Приподнялся на локте и потянулся рукой. Вот же упрямый чёрт.

В ту же секунду один из фрицев выглянул из-за трупа, повёл винтовкой. Ловит ротного, сволочь.

Действовал фашист спокойно, без суеты. Опытный. Такой не промажет.

Я вскинул трёхлинейку. Расстояние смешное, метров сорок. Успею раньше. Точно успею.

И тут от леса снова ударил пулемёт. Пришлось уткнуться мордой в снег. Когда поднял голову, Лихой лежал на краю воронки, на боку. Правая рука висела плетью.

Сука! Вот же сука!

Фриц за трупом передёрнул затвор, приподнялся, собираясь добить лейтенанта. Не успел. Моя пуля вошла ему под каску. Злость, надо признать, отлично влияет на точность.

— Da! Der Offizier! — заорал один из двоих оставшихся. — Holt ihn! (Вон он! Офицер! Тащите его!)

Издалека донёсся голос Воротника:

— Lebend, verdammt! Den will ich lebend! (Живым, чёрт побери! Мне он нужен живым!)

Сообразили, что Лихой не обычный боец. Что он у нас за главного.

Двое оставшихся поползли к воронке. На брюхе, от трупа к трупу. Вопрос встал ребром: кто окажется возле ротного первым. Я или они.

Плюнул на всё, вскочил, бросился вперёд и с разгону буквально влетел в воронку.

Ротный лежал на дне. Бледный, губы синие. В левой руке сжимал тот самый конец провода. Прихватил-таки, упрямый чёрт.

— Чайка⁈ — выдохнул он. — Ты какого… Под трибунал пойдёшь, сукин сын…

— Ага. Непременно пойду, товарищ лейтенант. Если выживем, — ответил я. — Сейчас лежите и не дёргайтесь.

Над краем воронки показалась каска. Чуть левее — вторая.

Первого я взял в упор. Даже вставать не пришлось. Второй оказался шустрее. Перемахнул через край и прыгнул прямо на меня, с ножом в кулаке. Здоровый, злой. То ли патроны закончились, то ли решил проявить героическую храбрость. Чёрт их, этих фрицев, разберёт.

Один удар штыком снизу вверх — и фриц охнул, нож выпал из руки. Я довернул винтовку, стряхнул фашиста на дно воронки, рядом с ротным.

Лихой смотрел на меня круглыми глазами.

— Ты… — он облизнул синие губы. — Ты кто ж такой, Чайка?

— Студент, товарищ лейтенант, — ответил я с самым честным выражением лица, на какое был способен. — Давайте сюда проводочек.

Забрал у ротного конец провода. Потом осторожно выглянул из воронки.

Гришин хлестал по полю короткими очередями. На левом краю окопа не умолкали винтовки Левшина. Фрицам на открытом снегу стало совсем неуютно. Они поползли в укрытие. А ближайшее укрытие — та самая воронка, которая рядом с закладкой. Ой, какие молодцы.

Воротник нырнул туда же.

Я потянул провод на себя. Медленно, без рывков, перехватывая руками. Метр. Второй. Третий. Ефимов оставлял запас, надо его теперь сократить. Кабель нехотя вылезал из-под снега и наконец натянулся. Всё. Дальше шнурок.

Намотал провод на кулак и рванул на себя, сколько сил хватило.

Раз. Два. Три. Четыре.

Земля под нами подпрыгнула. Над полем встал чёрный столб. Постоял пару секунд и рухнул обратно. Сверху посыпалось всё и сразу: мёрзлая земля, снег, какие-то щепки. Я навалился на ротного, прикрыл его. Комья молотили по спине.

Потом стало тихо. В ушах звенело, где-то кричали по-немецки.

Я подполз к краю, выглянул. Старой воронки больше не было. На её месте чернела новая, втрое больше. Вокруг по снегу валялись клочья того, что осталось от фрицев. Разглядывать всю эту срань желания не возникло. Лошади, которые должны были победно забирать немецкое хозяйство, не выдержали издевательства. Рванули в лес, едва не затоптав ездовых. Вот и прекрасно.

Вернулся к Лихому, прихватил его за шиворот, потянул за собой к окопу.

— Звиняйте, товарищ лейтенант, что вот так, без пиетета, но надо обратно к своим.

Ротный что-то буркнул под нос. Что — я не разобрал. Наверное, обматерил.

Сорок метров я тащил его вперёд. У бруствера мне помог Бондаренко. Вдвоём перетянули ротного через ледяную стенку и уложили на дно окопа.

Лихой посмотрел на меня, что-то собрался сказать, но не успел. С дальнего конца деревни ударили выстрелы. Часто, вразнобой. Следом грохнула колотушка.

Твою мать. Там изба с ранеными. И Кузьмич.

Бондаренко уже рвал зубами индивидуальный пакет.

— Беги, Чайка! — рявкнул он, не поднимая головы. — Ротного я сам перевяжу!

Я выскочил из окопа и рванул к окраине. Огородами, напрямик, через плетни. Лёгкие горели, в боку кололо, валенки вязли в снегу. Плевать.

Пока бежал, в голове всё сложилось. Вот, значит, куда подевались пушкари. Воротник ломился в лоб, а эти сделали крюк и вышли к Дуброве с противоположного конца. Хотели по-тихому добраться до своих гаубиц. Только на пути у них оказалась изба с ранеными.

Добежал до соседнего сарая, спрятался за угол, выглянул.

Изба стояла метрах в шестидесяти. Из окна огрызалась винтовка. Кузьмич бил редко, зло. Из сеней хлопала вторая: подключился кто-то из раненых. У кого ещё есть силы.

Фрицы залегли за плетнём напротив. Человек восемь. Без маскхалатов, шинели подпоясаны кое-как, в руках карабины.

Пока пятеро стреляли по окнам, трое ползли к избе. Вдоль стены, под самыми окнами, там, где Кузьмичу их не достать, хоть ты тресни. У каждого в руке колотушка.

Я вскинул винтовку, но выстрелит не успел. Из-за угла избы вылетел Малой. Без шапки, шинель нараспашку, глаза бешеные. В одной руке винтовка, в другой — топор.

Затвор у его винтовки был оттянут назад. Значит там пусто. Патронов при дележке Малому досталось — кот наплакал, одна обойма. Её он, судя по всему, уже потратил.

Первый фриц как раз приподнялся под окном. Свинтил колпачок с колотушки, потянулся к шнурку.

Малой ударил его с разбега. Сверху, со всего маху, как колют дрова. Немец рухнул, даже не пикнул. Колотушка выпала и покатилась по снегу.

Второй фриц вскинул карабин, но на том и успокоился. Этого снял уже я. Третьего тоже.

Малой даже не заметил, что ему помогли. Подхватил колотушку из снега, дёрнул шнурок и швырнул её через плетень. Туда, где лежали остальные. Взрывом снесло ограду, троих сразу прихлопнуло на месте. Двое каким-то чудом уцелели. Вскочили на ноги и кинулись теперь в обратную от своих гаубиц сторону.

Малой с рёвом побежал за ними. Чистый берсерк. Я не стал дожидаться, пока наш парень догонит и располовинит немцев, в спину убил обоих фашистов. Ну его к чёрту. Зачем рисковать?

Малой остановился, обернулся. Лицо белое, в красных брызгах. Губы трясутся. Пошёл ко мне. Приблизился и с ходу зачем-то выдал:

— Патроны кончились…

Потом сел в снег и вдруг засмеялся. Хохотал секунд пять, затем резко замолчал, снова встал на ноги и пошёл к ближайшему дохлому фрицу. У этого герра на башке была фуражка, а на груди висел планшет. Значит, офицер.

Малой расстегнул планшет. Спокойно, по-деловому вытащил бумаги, карту.

— Ротный велел убитых осматривать, — сообщил он, не оборачиваясь. — Документы собирать.

Я постоял, посмотрел на Малого, а потом снова потрусил к крайнему окопу. Ну что сказать? Пацан прошёл боевое крещение теперь по-настоящему. Мамка говорила не геройствовать Костику, но на войне мамку никто не слушается.

Минут через десять Ефимов наконец накрыл немецкого пулемётчика. Потом заткнулись и фрицевские миномёты. То ли мины закончились, то ли немцы решили: ну его на хрен, эту Дуброву. Дорого она выходит.

Ещё полчаса враг огрызался из винтовок, а потом начал сдавать к лесу. Раненых тащили с собой. Из семидесяти с лишним, что так браво выходили на поле, обратно уползло человек пятнадцать. Может, меньше. Считать я не стал.

Батарея за лесом так ни разу и не выстрелила. Деревню мы отстояли.

У нас потери тоже были, к сожалению. Двое убитых и семеро раненых, ротный в их числе. При том раскладе, который имелся пару часов назад, практически чудо.

А ещё через час подошёл батальон: связисты, бойцы, командиры и даже пресловутая кухня. Только тем двоим, кто погиб за Дуброву, от этого было уже ни холодно, ни жарко.