Глава 9

Батальон подтягивался в Дуброву минут сорок. Шли колонной, организованно, как на параде. Наверное, поэтому и задержались — наводили красоту в строю.

Номер своей части я, к слову, узнал только сейчас. От Лопаты. Второй отдельный стрелковый батальон сорок пятой отдельной стрелковой бригады.

Бригада оказалась сибирской, кузбасской. Формировали её осенью где-то под Кемерово, а под Москвой, перед самой отправкой на фронт, добавили маршевое пополнение. Студентов, рабочих, всех, кого набрали по военкоматам. Так в роте Лихого и перемешались москвичи вроде Чайки с Малым и сибиряки вроде того же Иванченко.

Потом за месяц боёв бригада потеряла столько народу, что пополнение пошло отовсюду. Из госпиталей, из запасных полков, из остатков частей, которые осенью перемолола мясорубка войны.

Кузьмич, например, оказался тульским. Слесарил на оружейном заводе, а в октябре, когда фриц подошёл к городу, ушёл в рабочий полк. Там же, под Тулой, в ноябре его и зацепило. Отлежался в госпитале, а дальше по накатанной: запасной полк, маршевая рота — и здравствуй, Дуброва.

Всё это я тоже вытащил из Лопаты. Философ, как выяснилось, знал про каждого в роте больше любого отдела кадров. Главное — не перебивать. Сам всё расскажет, да ещё и с подробностями.

— А командует нами, студент, генерал Лизюков, — сообщил Лопата с таким видом, будто лично с генералом махорку курил. — Корпусом, значит. Герой Советского Союза. Танкист. Под Москвой фрица гнал так, что у того подштанники на ходу слетали.

— Ты его видел, что ли? — лениво поинтересовался Кузьмич.

Мы сидели возле блиндажей и наблюдали, как батальон распределяется по деревне.

— Не видел, — поморщился философ. — Но люди говорят.

— Люди… Слушай больше… — хмыкнул Кузьмич. — Ты уши-то не развешивай, как тот ишак. Что ж вы, сибиряки, такие доверчивые.

— Командира корпуса, может, и не видел, — не сдавался Лопата. — Зато комбата нашего знаю как облупленного. Вон он, гляди. У колодца.

Я глянул. У колодца и правда стоял высокий сутулый командир в полушубке и что-то втолковывал старшине. Говорил он тихо, но крайне эмоционально.

Про комбата, капитана Гордеева, Лопата рассказывал уже без всяких «люди говорят». Гордеев был свой, кузбасский, из Анжерки. Отец шахтёр, сам с четырнадцати лет в шахте, коногоном. Потом армия, сверхсрочная, училище. В финскую командовал ротой на Карельском перешейке. Там его ранило, а ногу поморозило так, что пальцы на левой ступне пришлось отнять. Оттого он прихрамывает. Только виду не подаёт, а спросишь — пошлёт так, что уши в трубочку свернутся.

— Он нас, считай, сам и собирал, — закончил Лопата с гордостью. — Под Кемерово ещё. Кого по шахтам, кого по деревням. Меня вот тоже. Половину батальона по именам помнит. Говорят, до нас он всё лето маршевые роты на фронт готовил. Сам просился воевать, да не пускали. Потом, вишь, немец к Москве попёр — разрешили. Строгий, но правильный. Зря не гоняет.

Строгий, но правильный. Лучше характеристики командир от солдата на войне получить не может. Разве что «везучий». Но это уже совсем высший разряд.

— А про ногу ты откуда знаешь? — подозрительно прищурился Кузьмич. — Тоже люди сказали?

— Зачем люди, — обиделся Лопата. — Сам видел. В бане.

Кузьмич хрюкнул и отвернулся, философ насупился.

Не знаю, как там со строгостью, но с хозяйством комбат разобрался быстро. Минут за двадцать батальон рассосался по Дуброве, будто всегда тут жил.

Штаб устроили в крепкой пятистенке, неподалеку от колодца. Изба стояла целёхонькая, даже стёкла в окнах на месте. Связисты тут же потянули провод в тыл, в Михали, где обосновался штаб бригады. Катушки разматывали прямо на ходу, бегом. Один провод, второй.

Пулемётная рота с «максимами» на санках-волокушах заняла наш перевёрнутый окоп. Пулемётчики сразу начали обустраиваться: долбили ниши, раскладывали ленты, ругали мёрзлую землю. Гришин топтался неподалёку и смотрел на них с откровенной ревностью. Так смотрит деревенский гармонист, когда на свадьбу приезжает городской музыкант с баяном.

Батальонные миномётчики ушли на задворки, к Ефимову. Тот встретил их как родных и тут же принялся объяснять, где у фрицев стоял пулемёт, где миномёты и куда бить, если полезут снова. Говорил с таким жаром, будто это была его собственная, отдельная война.

Санитары заняли избу на краю деревни, где ещё утром Кузьмич отбивался от пушкарей. Раненых осматривала военфельдшер. Маленькая остроносая девчонка лет двадцати пяти, в шинели явно не по росту. Работала быстро, жёстко, без лишних слов. Тяжёлых сразу укладывали в лодочки-волокуши. Об этих лодочках я прежде слышал, но своими глазами увидел впервые.

В волокуши были запряжены собаки. Лохматые псы размером с телёнка, морды в инее. Сидели в постромках смирно и ждали команды.

— Это чего ж, собаками раненых возят?

Я обернулся на голос. Рядом стоял Малой. Смотрел на собак, открыв рот.

— А ты как думал, — ответил ему кто-то из сибиряков, проходивших мимо. — Лошадь по такому снегу не пройдёт, а эти пройдут. Умные звери. Под обстрелом ложатся сами, ни одна лошадь так не умеет.

Малой покачал головой, поцокал языком и двинул к кухне. Её поставили у колодца. Старшина батальона, мужик с лицом, которое казалось вырубленным из камня, и с голосом как у пароходной сирены, распоряжался выдачей. Каша, хлеб, наркомовские сто грамм.

Наркомовские, к слову, давали в эту зиму не по праздникам, а каждый день. С осени так завели: по сто грамм водки на нос всем, кто находится на передовой. Тыловых эта щедрость не коснулась. Прозвали их так по наркому обороны, от чьего имени и наливали. А наркомом обороны был сам товарищ Сталин.

Водку старшина отпускал на списочный состав роты. Список — штука неповоротливая, за боем не поспевает. По бумагам в роте Лихого всё ещё числилось втрое больше народу, чем сидело сейчас у блиндажей. Вот и выходило, что доли погибших доставались живым. Каждому почти по три нормы.

Пили молча. Кузьмич, прежде чем выпить, плеснул немного из кружки на снег. Никто ничего не сказал. Все и так понимали, за кого.

А вот с хлебом вышла заминка. На морозе буханки окаменели так, что ножом их было не взять. Рубили топором.

К гаубицам прибежал артиллерист из бригадного дивизиона. Молодой лейтенант с обмороженным носом. Обошёл все три орудия, заглянул в стволы, погладил плетёную корзину со снарядами и, по-моему, чуть не прослезился. Такое богатство на дороге не валяется.

Около полудня над Дубровой низко прошли три транспортника. Угловатые трёхмоторные «юнкерсы». Шли на Холм.

Этот город немцы держали с лета, а в конце января наши его окружили. Теперь там сидело тысяч пять фрицев под началом генерала Шерера. Сборная солянка: пехота, немецкая полиция, лётчики без самолётов, тыловики — все, кого успели наскрести. Дороги им Красная армия перерезала, так что снабжать гарнизон можно только по воздуху.

Аэродром в городе был крошечный и простреливался нашей артиллерией насквозь. Использовать его для самолетов — настоящее самоубийство. Поэтому «юнкерсы» сбрасывали груз на парашютах, в специальных контейнерах. А иной раз тащили на буксире планёры, набитые патронами и консервами, отцепляли их прямо над городом.

Добрая часть этих гостинцев, кстати, падала мимо, прямо красноармейцам в руки. Галеты, шоколад, патроны. Не так давно соседям из тридцать восьмой бригады свалился целый мешок немецкой авиапочты. Письма полагалось сдать в разведотдел, но часть, говорят, туда так и не дошла — втихую разобрали на самокрутки.

Пулемётчики дали «юнкерсам» вслед пару очередей. Толку от этого не было, но для порядка положено.

— Жратву своим понесли, гады, — буркнул Кузьмич. — Ничего. Пусть пока жрут. Глядишь, подавятся.

Через полчаса остатки нашей роты собрали у штабной избы вместе с Лихим. Лейтенант уже успел наведаться к военфельдшеру и вернуться. Сказал, мол, ранение ерундовое, перевязали, залатали, отправили снова бить врага.

Честно говоря, насчет последнего утверждения я сильно сомневался. Что ротного прям отправили. Когда он быстрым шагом шел от санитаров к нам, военфельдшер выскочила на крыльцо и крикнула ему вслед — если кое-какой упрямый осел сдохнет из-за своего упрямства, то туда ему и дорога. Так понимаю, Лихого хотели отправить в госпиталь, но он отказался.

Причину сбора нам озвучили сразу. Нужно зачитать какой-то приказ.

Остальному батальону приказ читали политруки прямо в окопах и на местах. Сгонять триста человек в одну кучу посреди деревни дураков не нашлось. Просто конкретно нас комиссар батальона решил уважить лично. По крайней мере, Лопата был в этом уверен.

Старший политрук Терехов оказался немолодым, лет сорока, с запавшими щеками и сорванным голосом. Он вышел на крыльцо, оглядел собравшихся, достал из планшета сложенную вчетверо бумажку. Листок был исписан химическим карандашом, неровно, торопливо. Видать, текст передали из бригады по телефону ночью, а кто-то записывал под диктовку.

— Товарищи! — Терехов откашлялся. — Сегодня двадцать третье февраля. Двадцать четвёртая годовщина Красной армии. Народный комиссар обороны товарищ Сталин издал приказ. Слушайте.

И начал читать.

Читал он плохо, надо признать. Сбивался, щурился, пытаясь разобрать кривые строчки. Пару раз переспросил у писаря, который этот листок и писал, что он тут настрочил. Но слушали его мои товарищи так внимательно, как не слушают ни одного артиста.

Потом комиссар дошёл до того самого места, которое через восемьдесят с лишним лет будут цитировать в учебниках и в интернет-спорах.

— «Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское — остаётся».

Кто-то справа от меня хмыкнул. Медведь тихо выругался вполголоса. Лопата почесал затылок и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Мудрёно. Выходит, немца бить надо, а германца, значит, жалеть будем? Они же сами пришли. Могли своему Гитлеру шиш с маслом показать, когда он их на войну погнал.

— Вот чудак человек… — покачал головой Кузьмич, — Ты слушай, что товарищ Сталин говорит и понимай. Гитлера бить надо. Бить, пока не кончится. А германец после пусть сам думает, как ему жить.

Терехов дочитал, свернул листок, спрятал обратно в планшет. Помолчал, а потом сказал уже без бумажки:

— Деревню вы, ребята, взяли. И удержали. Молодцы. Партия и весь трудовой народ гордятся вами. Поздравляю с праздником. Всё.

Он окинул нас уставшим взглядом и ушёл в избу. Комиссар мне, честно говоря, понравился.

Следом из штаба появился комбат. Вблизи лицо у него оказалось худым и каким-то изможденным что ли. За комбатом топал адъютант с полевой сумкой. А за адъютантом — ещё один человек. Вот он мне сразу категорически не понравился.

Этот товарищ был невысоким, щуплым, в новенькой шинели, перетянутой ремнями крест-накрест. Лицо узкое, нос острый, глаза маленькие и быстрые. Эти глазёнки бегали по сторонам, ни на чём не задерживаясь, но всё замечали. Мужик до одури напомнил мне хорька. Просто вылитый.

— Младший лейтенант госбезопасности, оперуполномоченный особого отдела… Пряхин… — тихонько процедил сквозь зубы вездесущий Лопата.

Я с удивлением покосился на товарища. Впервые в голосе философа звучала открытая неприязнь.

Комбат сразу увидел Лихого, нахмурился.

— Товарищ лейтенант, а ты почему здесь? — спросил Гордеев ротного.

— Так а где мне быть, товарищ капитан? — ответил Лихой, развернувшись левым боком. Справа рукав висел свободно, было видно перевязь. — Рота моя здесь, и я с ней.

— Ага. — Гордеев кивнул на перевязанную руку. — А это у тебя что? Украшение к празднику?

— Царапина, товарищ капитан.

— Царапина. — Комбат обернулся к военфельдшеру, которая как раз проходила мимо с санинструктором. — Товарищ военфельдшер! Вы этого героя смотрели?

Военфельдшер остановилась, подошла к комбату.

— Товарища лейтенанта мы смотрели, — спокойно ответила она. — Ранение у него сквозное. Кость цела, крупные сосуды целы. Повезло ему, товарищ капитан. Но чистить надо и перевязывать каждый день. Иначе загноится. Я предложила товарищу Лихому отправиться в медсанроту, а он меня… — Девчонка усмехнулась. — Он меня, товарищ капитан, очень вежливо попросил проследовать в места, где порядочной женщине появляться точно не следует.

Кузьмич рядом со мной тихонько хмыкнул. Мол, и ротный молодец, не стал отлёживаться в медсанроте, и военфельдшер не промах. С юмором девка.

— Слышал? — Гордеев уставился на лейтенанта. — В медсанроту давай. Сейчас же.

— Не пойду, — спокойно сказал Лихой.

Комбат посмотрел на него долгим взглядом, потом негромко уточнил:

— Это приказ, лейтенант. Ты не понял. Я твоего согласия не спрашивал.

— Товарищ капитан. — Ротный упрямо качнул головой. — У меня есть красноармейцы и я за них отвечаю. Политрука убило ещё позавчера. Взводных не осталось ни одного. Кто ими командовать будет? Бондаренко? Он сержант, хороший сержант, но не командир роты. Мне что, в медсанроте лежать, пока мои парни воюют? Левая рука цела. Наган в левой держать умею. Да и что мне это ранение. Головой командуют, товарищ капитан, а не руками.

Гордеев молчал. Секунд двадцать. Потом выругался — коротко, душевно — и махнул рукой.

— Чёрт с тобой. Но перевязка каждый день. — Он повернулся к военфельдшеру и вдруг назвал ее по имени. — Анастасия, проконтролируйте.

Потом снова глянул на Лихого, улыбнулся. По-доброму.

— Ну и упрямый же ты, — проворчал комбат. — Ладно. Давай рассказывай. Кто у тебя отличился? Мне к вечеру наградные листы в бригаду отправлять. Сам полковник Торопчин спрашивал. Вы не просто деревню взяли и удержали ее, вы ещё у фрицев почти целую батарею прихватили. Такого в бригаде прежде не было.

Лихой повернулся к нам, окинул взглядом, задержался на каждом.

Сказать честно, в этот момент я слегка напрягся. Речь шла о наградах, а не о подозрительных личностях, но чёрт его знает. После того как я вытащил лейтенанта у фрицев из-под носа, он теперь наверняка понимал: с Чайкой что-то не так. Либо пацан в первые дни просто ошалел и растерялся, а потом в нём вдруг проснулся воинственный дух. Либо с пацаном выходит очень мутная история. С другой стороны, Лихой всё же не дурак и должен понимать: ни один диверсант так палиться не станет.

Мы выстроились в шеренгу. Корявую, неровную: кто в шинели нараспашку, кто в чужих валенках, у кого на лице кровь, а у кого сажа. Красота, ничего не скажешь. Медведь стоял на правом фланге и возвышался над всеми, как колокольня. Физиономия у него распухла, под глазом наливался здоровенный синяк.

Комбат пошёл вдоль строя. Лихой топал рядом с Гордеевым и про каждого рассказывал отдельно. Коротко, только по существу.

Гришин — отвечал за пулемет, отбил первую атаку. Когда на морозе заклинило затвор, не растерялся, отогрел за пазухой. Гришин, услышав ротного, покраснел, как девица на выданье, и пробормотал: «Служу Советскому Союзу».

Медведь — рукопашная, двое немцев голыми руками завалил. Комбат посмотрел на Медведя снизу вверх, присвистнул и пожал ему ладонь.

Ефимов — фугасы, миномёты. Сделал для фрицев знатный подарок. Ефимов тут же попытался рассказать про Метрострой, но Лихой его осадил взглядом.

Лопата — подрыв ложбины, двоих немцев убил в рукопашной. Лопата расправил плечи и, по-моему, даже стал выше ростом.

Кузьмич — оборона избы с ранеными.

Малой — убил немцев, которые смогли обойти с тыла и подобраться к гаубицам.

Возле Малого комбат задержался чуть дольше.

— Это ты, что ли, пушкарей топором зарубил? — спросил он.

— Не пушкарей, товарищ капитан, — вытянулся Малой. — Одного пушкаря. Патроны кончились.

Гордеев помолчал немного, потом уточнил:

— Сколько тебе лет, боец?

— Девятнадцать.

Комбат вздохнул, положил руку Малому на плечо и крепко это плечо сжал. Больше ничего не сказал.

Зато внезапно активизировался Хорёк. Он до этого молчал, держался за спиной комбата, а теперь остановился напротив Кузьмича. Уставился на его ноги.

— Это что? — спросил особист и кивнул на валенки.

Кузьмич опустил взгляд. Один валенок свой, подшитый, второй чужой, размера на два больше.

— Валенки, товарищ младший лейтенант, — ответил мой наставник, пока не понимая, в чём проблема.

— Вижу, что валенки, — поморщился Хорёк. — Почему разные? С убитого снял?

— С убитого, — честно сказал Кузьмич. — Свой ночью потерял, когда раненых из избы выносили. Снаряд как раз прилетел. Не до валенка было.

— С нашего убитого? — Хорёк прищурился. — Мародёрство, получается. Знаешь, что за мародёрство бывает, боец?

Кузьмич побагровел. Открыл рот. Закрыл. Не нашёл слов. А может, просто сообразил, что лучше молчать.

Зато слова нашлись у Терехова. Комиссар как раз вышел на крыльцо и успел услышать конец разговора.

— Пряхин, — сказал он устало. — Боец ночью под обстрелом выносил раненых и остался босой. Мёртвому валенок без надобности. А живому без него ноги отморозить — раз плюнуть. Отстань от человека. Праздник сегодня.

— Я свою работу делаю, товарищ старший политрук, — огрызнулся Хорёк.

— Вот и делай. Только с умом.

Хорёк дёрнул щекой, но отступил.

Я смотрел на всё это и думал, вот из-за таких как Пряхин в будущем особистов будут считать мировым злом. А они ведь, особисты, бывают разные. Это факт. Видал я в своей жизни всяких. В Грозном у нас был особист, майор Шевчук. Так он пацана-пулемётчика от прокуратуры отбил, когда тот сцепился с полковником из штаба. Отбил, хотя мог бы спокойно отойти в сторону. Сказал тогда: «Пацан две недели под Минуткой сидел, а полковник — щи жрал на кухне. Кому из них виднее, кто тут прав?»

Так что дело не в должности. Должность ни при чём. Дело всегда в человеке.

А этот Хорёк… Ну, гнида обыкновенная. Такие встречаются в любых погонах и в любом времени. Сами под пули не лезут, зато любят искать, кого бы за свою собственную трусость наказать. Она, эта трусость, жрёт их изнутри. Они её чувствуют, как раковую опухоль. Потому на других и срываются. Самоутверждаются, суки.

— Рядовой Чайка, — сказал Лихой, когда комбат поравнялся со мной. — Ночью, перед штурмом, в одиночку подполз к пулемётной точке. Снял расчёт. В темноте. Сегодня утром вытащил меня с поля под огнём.

Гордеев посмотрел на меня с интересом.

— Ночью… Молодец. Студент, что ли? больно лицо у тебя сообразительное.

— Студент, товарищ капитан, — ответил я, таращась в переносицу комбату. — Повезло. Фриц закурил, по огоньку и выстрелил.

— По огоньку, — повторил Гордеев, — По огоньку, брат, тоже попасть надо. Где стрелять учился?

— В тире. При институте. Ворошиловский стрелок, товарищ капитан. Первой ступени.

Хорёк, который уже отошёл было в сторону, резко остановился, крутанулся на месте и подскочил ко мне. Как пёс, учуявший кость.

— Ворошиловский стрелок, значит, — протянул он. — А значок при себе?

— Никак нет, товарищ младший лейтенант, — спокойно ответил я. — Дома остался. В Москве.

— В Москве. — Хорёк улыбнулся. Улыбка у него была неприятная, кривая, одним краем рта. — Удобно. Значок в Москве, и не проверишь. А сам ты, Чайка, в Москве где жил?

— С Пресни он, — встрял Кузьмич. Видать, решил вернуть должок за валенок.

— Я не тебя спрашиваю, боец, — окрысился особист.

— С Пресни, — подтвердил я. — Красная Пресня.

Хорёк достал из кармана маленький блокнот, огрызок карандаша. Записал что-то. Медленно, старательно, не торопясь. Чтобы все видели.

— Знаешь, Чайка, — сказал он, не поднимая головы, — мне везучие не нравятся. Везение — оно ведь разное бывает. Иной раз человеку везёт, потому что ему кто-то помогает. С той стороны.

Тишина повисла такая, что стало слышно, как на задворках стучат миномётчики Ефимова — долбят ниши в мёрзлой земле.

— Товарищ младший лейтенант, — очень спокойно сказал Лихой. — Рядовой Чайка вытащил меня из-под немецких пуль, когда фрицы хотели взять живым. Вы бы, наверное, хотели, чтобы ему и в тот момент не повезло?

Хорёк поднял голову. Посмотрел на ротного. Ротный в ответ смотрел на Пряхина, взгляда не отводил. Секунды три они пялились друг на друга, потом Хорёк захлопнул блокнот.

— Я, товарищ лейтенант, ничего не хотел бы. Я просто проверю. Работа у меня такая.

— Проверяй, — сказал Гордеев. Таким тоном, что стало понятно: разговор окончен. — А сейчас, товарищ младший лейтенант, дай мне с людьми поговорить.

Я мысленно поаплодировал комбату. Гляди-ка, и правда нормальный мужик.

Тут ведь вот какое дело…Гордеев капитан, командует батальоном, но младший лейтенант госбезопасности товарищ Пряхин ему не подчиняется. Более того, комбату надо каждое слово взвешивать, особенно когда хочется Хорька послать к черту. А комбату именно этого сейчас и хотелось.

Особист козырнул, развернулся и пошёл к штабной избе. Когда проходил мимо меня, на секунду замедлил шаг и зыркнул исподлобья. Чтобы я точно понял — он запомнил.

Комбат проводил его взглядом, потом повернулся к строю.

— Спасибо, мужики, — сказал Гордеев просто. — Всем спасибо. Наградные листы будут на всех, кого Лихой назвал. Что дадут — не знаю, это в бригаде решают и выше. Но сам напишу всё как есть. Слово даю.

Потом посмотрел на меня. Внимательно, оценивающе.

— А тебя, Чайка, я ещё посмотрю. Если ты и правда так стреляешь, как Лихой говорит… Может, твоё умение нам тогда пригодится.