Глава 10

К обеду нам поручили важное дело. Собирать мёртвых фрицев. Которых, кстати, набралось больше, чем живых красноармейцев в роте Лихого. Раза в два. А если посчитать тех, кто ещё с ночи лежал у плетня, то и в три.

Комбат велел очистить поле перед окопами. Решение правильное, тут не поспоришь. Мёртвый фриц на морозе за пару часов превращается в бревно. А бревно — это бруствер. Подползёт из леса какой-нибудь шустрый Ганс, заляжет за таким покойничком и будет постреливать в своё удовольствие. Уж мне ли не знать.

Батальон долбил мёрзлую землю и обустраивался, а роте Лихого, как уже повоевавшей, выпала честь прибраться за собой. Логика армейская, железная: кто намусорил, тот и убирает.

Работали мы парами. Тащили по фрицу волоком. Окоченевшие тела скребли по насту, будто сани с дровами. Ноги у фрицев не гнулись, руки тоже. Один так и застыл, выбросив правую конечность вперёд, словно до сих пор кого-то приветствовал. Лопата долго на него смотрел, потом сплюнул.

— Ишь ты. Хайль, значит, даже когда подох. Ну, хайль так хайль. Отхайлился, сволочь.

Иванченко пыхтел, отдувался и, как водится, не замолкал ни на секунду.

— Мёртвый немец, студент, хуже живого, — рассуждал он. — Живого хоть прикладом стукнешь — он и побежит. А этот лежит, гад, и только тяжелее становится. Будто назло.

— Угу, — согласился я.

Таскать фрицев моё новое тело не особо хотело. Руки после вчерашнего гудели, ладони саднило.

У плетня, возле растущего штабеля покойников, стоял Хорёк.

Хотя «стоял» — не совсем верное слово. Работал. Каждого мёртвого немца, которого подтаскивали бойцы, особист обыскивал сам. Быстро, сноровисто. Нагрудные карманы, голенища, подкладка шинели, ранец, если имелся. Всё найденное раскладывал на расстеленной плащ-палатке. Солдатские книжки отдельно, письма отдельно, фотокарточки отдельно. Будто пасьянс складывал.

Надо признать, работал товарищ младший лейтенант аккуратно. Ничего не пропускал. Вывернутые карманы обратно не заправлял. Чтобы, значит, второй раз не проверять, кого уже обыскал.

Ну что тут скажешь. Гнида гнидой, а дело своё знает. Это, кстати, хуже. Хорёк и без того меня напрягает, а умный и опытный Хорёк вообще может стать проблемой.

Бойцы, свалив очередного фрица в кучу, не задерживались. Разворачивались и тут же трусили обратно в поле. Никому не хотелось провести лишнюю минуту в обществе особиста.

Мы с Лопатой забросили нашего «хайля» на штабель. Я разогнулся, потёр поясницу, быстро глянул в сторону, где с краешку лежал мой дружок Бреннер.

Хорёк уже подбирался к нему. Не специально, нет. Шёл по порядку. Сначала утренних, свежих, потом тех, что с ночи. Методично, от одного к другому.

Лопата тоже замер рядом, мрачно рассматривая, как работает товарищ Пряхин. Хорёк наши взгляды почувствовал, остановился, обернулся.

— Пошли, Иванченко, — буркнул я. — Там ещё до хрена фашистов осталось.

Следующего немца мы подтащили как раз в тот момент, когда Хорёк добрался до Бреннера.

Особист ухватил покойника за плечо, рванул на себя. Окоченевшее тело перевернулось целиком, разом, как бревно.

— Офицер, — сказал Хорёк вслух, глядя на погоны. — Артиллерист.

Теперь, при свете дня, я и сам видел, кого уработал. Погоны и правда были офицерские, из серебристого шнура, с одной звёздочкой и красной окантовкой. Ночью, когда разбирался с этим гадом, было как-то не до его регалий.

Хорёк расстегнул на покойнике шинель, сунул руку ему за пазуху. Вытащил солдатскую книжку. Раскрыл, прищурился, зашевелил губами:

— Обер… лейтенант. Брен… нер. Бреннер.

Особист сунул книжку к остальным документам, а потом потянулся к воротнику. Видимо, хотел проверить подкладку. Замер.

Секунду смотрел. Затем присел на корточки рядом с покойником. Стянул зубами рукавицу, отогнул воротник ещё дальше. Наклонился так близко, будто собирался немца расцеловать по русскому обычаю, троекратно.

На шее Бреннера, под самой челюстью, темнела борозда. Тонкая, ровная, уходящая к затылку. Красивая работа, чего уж там.

— Ты. — Хорёк, не поднимая головы, ткнул пальцем в мою сторону. Потом перевёл палец на Лопату. — И ты. Сюда.

Мы подошли. Лопата сопел и косился на особиста с откровенной неприязнью. Я смотрел с выражением вежливого студенческого любопытства.

— Кто этого принёс? — спросил Пряхин.

— Дык, товарищ младший лейтенант… — Лопата развёл руками. — Кто ж разберёт. Они все одинаковые. Фрицы и фрицы. Только которые с краю, их ещё ночью притащили. Это те, что в деревне окопались.

Хорёк глянул на Иванченко так, будто тот сказал что-то неприличное, встал на ноги, потом пнул мёртвого Бреннера в бок.

— Этого не застрелили, — уверенно заявил особист. — Не закололи. Голову ему никто не проломил. Его удавили. Проводом или шнуром. Удавкой, понимаешь, боец?

— Удавкой? — Лопата вытаращил глаза. — Это как же?

— А вот так. — Хорёк мрачно усмехнулся. — И удавили умеючи. Высоко взяли, под челюстью, с потягом к затылку. В драке так не душат. Если дошло дело до рукопашной, то врага хватают за горло, давят спереди, кадык ломают. А тут сзади зашли. Сонные артерии пережали. Профессионально.

Ого. А товарищ-то, оказывается, не только по мародёрам специалист. Похоже, из бывших угрозыскных. В тридцатые милиция ходила под тем же наркоматом, что и госбезопасность. Насмотрелся, видать, на удавленников по подворотням.

Плохо. Ещё хуже, чем я думал. С Пряхиным надо держать ухо востро.

— Мож, свои его? — предположил Лопата. — Немец немцу волк. Не поделили чего.

— Свои. — Хорёк кивнул, будто соглашаясь. — Удавили, а потом заботливо принесли к остальным покойникам. Положили с краешку. Воротничок подняли, чтоб не дуло.

Лопата в очередной раз насупился, набычился. Философу в принципе на дохлого фрица было плевать. Удавили его, утопили или по голове огрели. Мёртвый — и слава богу. Но сейчас у сибиряка явно сработало сибирское упрямство. Особист намекает, что фрица убили как-то не так, значит, надо особисту доказать, что всё там нормально.

— Дык, может, и не поднимали, — заявил Иванченко. — Может, тот воротник сам задрался. Пока тащили.

— Может, — согласился Хорёк.

Ласково так согласился. По-доброму. Затем развернулся, оглядел поле. Оттуда как раз шли Кузьмич и Малой. Чуть сзади пристроились Медведь и Левшин. За ними топали ещё двое. Все, как положено, волокли по одному покойнику.

— А ну, все сюда! — гаркнул Хорёк неожиданно громко. — Бегом!

Мои товарищи остановились, удивлённо переглянулись. Потом резко сорвались с места и почти рысью двинули к нам. Ношу при этом свою не бросили. Подтянулись, встали полукругом. Никто особо не понимал, что за вожжа попала под хвост энкавэдэшнику, но вопросов пока не задавали. Ну его к чёрту, этого Хорька.

— Ночью кто где был? — Пряхин обвёл всех взглядом. — По очереди. Ты.

Палец уткнулся в Кузьмича.

— С ранеными, товарищ младший лейтенант, — хмуро ответил мой наставник. — Сперва в штабной избе. Потом, как жахнуло, в блиндаже. Потом в той избе, что с краю. Мы с ними, как цыгане, всю ночь кочевали с место на место.

— Ты. — Палец переместился на Малого.

— Я дрова рубил, после того как обстрел начался. До этого сначала в избе спал, потом в карауле стоял. — Малой шмыгнул носом. — А когда фрицы попёрли, возле блиндажей позицию занял.

— Ты! — Хорёк повернулся к Медведю.

— В окопе, — прогудел тот.

— Ты. — Особист глянул на Лопату.

— На посту! — бодро отрапортовал философ. — Со студентом вот. Потом к ротному бегал, чтоб все из избы уходили. Потом в сарае ждали, пока немец до ложбины дойдёт.

Хорёк нахмурился, помолчал, потом посмотрел на меня.

— А ты, Чайка?

— Сначала на посту, товарищ младший лейтенант государственной безопасности. С Иванченко. Потом к колодцу ходил. Раненым воду носил. Товарищ лейтенант Лихой разрешил.

— Хм… К колодцу один ходил? — у Хорька аж кончик носа задергался, — Колодец где?

Вот сука. Чует нутром, что-то с фрицем не так, но пока не понимает, что именно.

Я махнул рукой в нужном направлении.

— Один ходил, да. А колодец — вон он. Вы же его видели уже. У огородов.

Хорёк несколько секунд пялился в сторону, куда указывала моя рука, потом снова глянул на Бреннера. По его физиономии было видно: прикидывает расстояние и время.

— Близко, — сделал вывод особист.

— Так колодцы, товарищ младший лейтенант государственной безопасности, обычно у огородов и копают, — вежливо пояснил я. — Чтоб поливать сподручнее было.

— Значит, один… — задумчиво протянул он. — И никто тебя не видел?

— Дык нам некогда смотреть было, — хмыкнул Лопата. — Немцы стрелять начали, потом мы к их атаке готовились. Нам как-то не пришло в голову, что студент может по дороге заблудиться. Но теперь, товарищ младший лейтенант государственной безопасности, будем знать, что ходить лучше парами.

Мы упорно называли Пряхина не просто младшим лейтенантом, а как положено. С упоминанием безопасности. Вроде бы всё по правилам, даже вежливо и культурно. Однако в интонации Лопаты, к примеру, один чёрт слышалась какая-то скрытая издёвка. Я вспомнил, как философ отреагировал на появление Пряхина. Похоже, что-то Иванченко о Хорьке знает. Что-то неприятное и не вчера случившееся.

— Ты мне пошути тут, боец, — моментально окрысился Хорёк, затем снова уставился на меня. — Ещё раз спрашиваю: долго ты был один, Чайка?

— Долго, — пожал я плечами. — Ворот обледенел. Минут двадцать прикладом отбивал.

Смотрел при этом исключительно особисту в глаза. Честно, открыто, с лёгкой придурковатостью отличника, который искренне не понимает, чего от него хотят.

— Руки, — вдруг сказал Хорёк. — Все. Ладонями вверх.

Ну вот. А товарищ-то и правда не дурак. Если душить проводом такую дуру, как Бреннер, весом под девяносто, на ладонях непременно останутся следы.

Мои товарищи переглянулись, совершенно не понимая, чего это взбеленился особист из-за сраного немца, но руки протянули. Сняли рукавицы, показали ладони.

У Кузьмича это была одна сплошная мозоль, жёлтая, как старая подошва. У Малого — свежие кровавые пузыри от топорища. Всю ночь рубил, бедолага, на совесть. У Медведя костяшки оказались разбиты в мясо, с ладонями всё нормально. На месте, целые и невредимые. У остальных история приблизительно такая же. Где-то ссадины, где-то мозоли.

А вот на Лопате Хорёк подвис. У философа имелись красные полосы, будто ремнём хлестали.

— Это что? — Особист поднял взгляд, прищурился.

— Так провод же! — радостно сообщил Иванченко. — Мы в ложбине снаряды взрывали! Он ведь, зараза, мёрзлый, как проволока. Чуть кожу не содрал.

Пряхин перевёл взгляд на меня. Я всё с таким же непонимающим лицом протянул руки.

Следы от провода никуда, естественно, не делись. К тому же кожа на ладонях у Чайки была нежная. Студент, что возьмёшь. Сверху, правда, наслоились содранные полосы от колодезной цепи.

— А у тебя? — ехидно поинтересовался Хорёк. — Или один провод в два рыла тянули?

— Зачем же в два рыла, — невозмутимо ответил я. — Что ж вы, товарищ младший лейтенант государственной безопасности, красноармейцев совсем дураками считаете? Нехорошо как-то. Я не провод тянул, а цепь. Сказал вам несколько минут назад, что ворот обледенел, еле справился. Цепь металлическая, если вы вдруг не знаете. Об неё и поранился. Думал, до самой кости мясо сдеру. А потом, во время боя, пришлось тоже провод дергать, но другой. Когда на поле выполз. Нам, знаете, нужно было срочно с десяток фрицев положить. Они почему-то обратно уходить не хотели, пёрли вперёд, на Дуброву.

Хорёк несколько секунд молча таращился на меня. По его лицу было видно: понимает, что я сейчас очень тактично и очень вежливо над ним издеваюсь. Намекаю, мол, пока кое-кто с батальоном до деревни добраться никак не мог, мы тут жопу рвали, чтобы фрицев остановить. Но при этом, учитывая, что говорил я исключительно спокойно и всячески демонстрировал желание дать Хорьку то, что он хочет, Пряхину докопаться было не к чему.

— Провод, значит, — процедил особист. — У кого топор, у кого цепь, у кого чёртовы провода.

— Так немецкого провода по деревне как блох на собаке, товарищ младший лейтенант, — с готовностью подхватил я. — Это ещё товарищ лейтенант Лихой говорил. Буквально цитата, если что. Может, обер-лейтенант впотьмах сам в нём запутался?

— И сам себя к штабелю отнёс? — поинтересовался Хорёк уже сквозь сцепленные зубы.

Наша беседа медленно, но верно теряла адекватность, но сделать с этим особист ничего не мог. Устав никто не нарушает. На вопросы отвечаем, руки показываем. Надо — так и остальные части тела продемонстрируем.

— Ну, это вряд ли, — признал я. — Это кто-то из наших помог. У нас, видите ли, товарищ Лихой очень строгий ротный. Он во всём порядок любит. Так и говорит всё время: вы, ребятушки, нагадили, сами за собой и убирайте. Видите, — я развернулся к полю, сделал широкий жест рукой, — убираем изо всех сил.

— А сам Лихой где? — тут же сделал стойку Хорёк.

До особиста дошло, что рота так-то здесь не вся. Нет лейтенанта и ещё человек пять.

— Товарищ Лихой у товарища капитана, совещаются они, — с готовностью подсказал Кузьмич.

У Хорька дёрнулась щека, он снова обвёл скромную компанию красноармейцев взглядом. В этом взгляде уже было не просто раздражение, а почти ненависть.

Особист открыл рот, собираясь что-то сказать, но в этот момент наш междусобойчик прервали.

— Пряхин!

От штабной избы к нам шёл Гордеев. Полушубок нараспашку, лицо злое. За ним с невозмутимой физиономией шагал Лихой. Так понимаю, ротный заметил, что особист устроил какое-то непонятное собрание. Ротному это сильно не понравилось, и он подключил комбата.

— Вы зачем, товарищ младший лейтенант, людей от дела отвлекаете? — сурово поинтересовался Гордеев, как только оказался рядом. — У меня поле не чищено, окопы не долблены, а вы какие-то смотрины устроили.

— Товарищ капитан. — Хорёк подобрался, кивнул на Бреннера. — Обнаружен немецкий офицер. Задушен удавкой. Грамотно задушен. Кто-то из личного состава его убил и не доложил.

Гордеев глянул на покойника, потом уставился на особиста.

— И что? — спросил комбат.

— Как «что», товарищ капитан? — Хорька аж перекосило. — Офицера убили тихо и промолчали. Документы не сдали. Любой красноармеец доложил бы сразу. Похвастался бы. Медаль бы попросил.

— Скромный, значит, попался, — хмыкнул комбат. — Найдёшь — скажи мне. Представлю к награде. За скромность.

Кузьмич тихонько хрюкнул, но тут же подавился этим хрюком. Засмеяться сейчас было бы крайне неразумно.

— Товарищ капитан, это не шутки… — начал было Хорёк.

— Товарищ младший лейтенант. — Гордеев подошёл вплотную и понизил голос. Но мы всё равно слышали. — У меня немец в двух километрах снова в кучу собирается. Злой как собака. Ему утром по морде надавали, он этого не простит. Вернётся. Мне люди нужны в окопах, а вы их отвлекаете. А те окопы ещё надо до ума довести. И поле, заметьте, тоже расчистить необходимо. Фриц мёртвый — и хорошо. Кто его, как его — мне без разницы. Может, они там сами чего не поделили.

Хорёк молчал. Слушал. Но щека его опять несколько раз дёрнулась.

— Мужики, по местам. — Комбат обернулся к нам. — Живо. До темноты поле должно быть чистым.

Нас как ветром сдуло. Лопата шустро рванул к покойникам, которые теперь уже не казались ему такими уж отвратительными. Всяко приятнее, чем общество Хорька. Малой — следом. Кузьмич задержался на секунду, глянул на Бреннера, потом на меня. Ничего не сказал. Только пошевелил усами и пошёл.

Я тоже двинул к полю. Шагов через двадцать не выдержал, обернулся.

Гордеев уже топал обратно к штабу. Хорёк стоял возле мёртвых немцев один. Смотрел на Бреннера. Потом достал блокнот и что-то записал. Медленно, старательно, как тогда, у штабной избы.

Он не понимал, что нашёл. Это я видел точно. Ни про телефон, ни про сеновал, ни про ночные разговоры с батареей Хорёк не знал и знать не мог. Но вцепился в этого задушенного фрица, как собака в кость. Нутром чуял: что-то тут не так. А нутро у таких, как Хорёк, — штука упорная. Будет грызть, пока не догрызёт.

А ещё неподалёку замер Лихой. Он с комбатом обратно не пошёл, но и от особиста встал подальше. И смотрел не на Пряхина, а конкретно на меня. Внимательно, задумчиво. Так понимаю, сомнения мучают не только Хорька, но и ротного тоже. Он заступился на построении, но свой вопрос, похоже, не забыл. Тот, что задал на поле: «Ты кто такой, Чайка?»

Я развернулся, двинул вперёд и чуть не налетел на Лопату. Философ стоял столбом, смотрел в сторону плетня.

— Гляди, студент, — сказал он. — Связисты наши. Провод сматывают. Немецкий. Видать, своего не хватило.

Метрах в пятидесяти вдоль огородов шли двое связистов из батальона. Один тащил катушку и наматывал. Второй двигался впереди и выдёргивал из-под снега провод. Тот самый. Который тянулся от окопа вдоль плетня к сараю, где в сене лежал бинокль Бреннера.

А вот это нехорошо. Они полезут в сарай, найдут оптику. И чёрт бы с ней, но мне она может понадобиться.

Я снова глянул на особиста. Тот перестал пялиться на Бреннера и начал собирать свой «пасьянс» в плащ-палатку. Завязал узлом, двинул к штабу. Лихой тоже не стал задерживаться. Развернулся и пошёл к окопам, где Бондаренко гонял бойцов с ломами.

Вот и славно.

Связисты тем временем ползли вдоль плетня со скоростью беременной улитки. Провод примёрз намертво, выдёргивать его из-под наста приходилось рывками. Один дёргал, второй наматывал и матерился. До сарая им оставалось метров сорок. Минут пять-семь, если не будут торопиться. А они, судя по всему, не будут. Работа нудная, спешить некуда.

— Иванченко. — Я схватился за живот и скорчил страдальческую физиономию. — Прихватило. Сейчас вернусь.

Философ сочувственно покачал головой.

— Это у тебя, студент, от нервов. У нас в деревне мужик был, так его как председатель зовёт…

Дослушивать про мужика я не стал. Рванул к сараям, придерживая живот обеими руками. Со стороны картина самая обычная. Боец бежит за угол по нужде.

К сараю подобрался с той самой глухой стороны, что и ночью. Дверь всё так же висела на одной петле. Протиснулся боком.

Внутри было тихо и полутемно. На полу лежали трое фрицев, которых мы с Лопатой утром упокоили. До сарая похоронная команда пока не добралась.

— Здорово, мужики, — буркнул я покойникам. — Сорян, что беспокою, но очень надо.

Взлетел по лестнице вверх. Бинокль лежал у окна, где я его и оставил, когда сиганул в сугроб спасать ротного. Подхватил, сунул за пазуху. Холодный металл обжёг кожу даже через гимнастёрку.

Телефон трогать не стал. Он был закопан глубже, в сене. Пусть лежит. Немецкий телефон на немецкой же позиции — дело житейское. Фрицы тут с осени сидели, понатыкали аппаратов по всем углам.

Снаружи послышались голоса. Связисты. Добрались быстрее, чем я рассчитывал. Закон подлости, чтоб его.

— Да тяни ты, мать твою! Зацепился за что-то…

— Сам тяни! Он к сараю идёт, гляди.

Я прислушался к голосам. Близко уже. Через дверь выходить нельзя, срисуют. Значит, пойдём тем же путём, что и утром.

Высунул голову в окно, огляделся. Пусто.

Прыгнул, приземлился в сугроб. Выкарабкался, отряхнулся. Теперь куда спрятать?

За соседним огородом, у самого плетня, торчала старая ветла. Кривая, наполовину засохшая, с раздвоенным стволом. Чуть выше уровня груди в стволе чернело дупло. Глубокое, судя по виду. Белок в Дуброве, думаю, уже не осталось, так что дупло сто процентов никому не понадобится.

Добрался до ветлы вдоль плетня, пригибаясь. По дороге подобрал с земли кусок мешковины, вмёрзший в наст. Отодрал, обмотал бинокль. Сунул руку в дупло. Внутри было сухо, труха, прошлогодние листья. Опустил свёрток поглубже, сверху присыпал трухой.

Всё. Можно возвращаться.

Через пять минут я уже снова шёл по полю рядом с Лопатой, тащил за ноги очередного фрица.

— Полегчало? — участливо поинтересовался философ.

— Полегчало.

— Ты это, студент, к фельдшерице сходи. Пусть порошок какой даст. А то так и до дизентерии недалеко. У нас в деревне…

— Иванченко, — оборвал я его. — Тащи.

Лопата обиженно засопел, но замолчал. Слава богу.

С фрицами закончили, когда начало смеркаться. Поле перед окопами вычистили до последнего покойника, а штабель у плетня вырос почти в человеческий рост.

Потом нас наконец покормили. Кухня, которую батальон притащил с собой, весь день дымила за штабной избой, и к вечеру повар выдал пшённую кашу с салом. По черпаку на брата, плюс хлеб. Ну и конечно те самые наркомовские.

После ужина Лихой собрал роту. Вернее, то, что от неё осталось. Пересчитал сам, по головам. Вышло восемнадцать штыков, вместе с ним самим. Раненых, и вчерашних, и сегодняшних, ещё днём увезли на санях в медсанроту.

Комбат поставил нас на левый фланг, от ложбины до крайних сараев. Справа, по огородам, окопалась соседняя рота, слева за ложбиной шло уже поле, а за ним лес. Ветла с моим биноклем оказалась на нашей стороне. Отлично.

Потом Лихой отдал распоряжения. Бондаренко назначил старшим, если что-то случится. С кем случится лейтенант не уточнял, но все всё прекрасно поняли. Гришину велел заняться пулеметом, который комбат распорядился оставить в роте. Остальным приказал подправить окоп.

Ко мне Лихой за весь вечер так и не подошёл. Пару раз я ловил его задумчивый взгляд, но ротный тут же отворачивался и находил себе дело.

Для ночёвки нам выделили самую ближнюю к ложбине и окраине избу.

Посты Бондаренко расписал на всю ночь. Как обычно. Парами, по два часа. Нас с Лопатой поставил с двух до четырёх. Видать, решил после прошлой ночи, что нас мёдом не корми, дай покараулить в самое поганое время. Ну и чёрт с ним.

Когда стемнело окончательно, Лихой снова ушел к комбату. Затем вернулся, коротко обрисовал нам обстановку. Немцы, которых мы утром отогнали, откатились к своим. Скорее всего, к Тараканову или к Мазурам. А там на них давит гвардейский корпус Лизюкова. Так что, может, фрицу теперь не до Дубровы. А может, и вернётся. Наверху, судя по всему, и сами толком ничего не знали.

Ну да, ну да… Не до Дубровы им, как же.

Холм в котле с января. Гитлер велел держать город до последнего, и фрицы держат. А те части, что снаружи, будут раз за разом долбить со стороны Локни, пробиваясь к своим. Дуброва у них как раз на подходах.

Пробьются только в начале мая. А это так-то еще три месяца. До того момента здесь всё перепашут ещё не по одному разу. А выживших в котле Гитлер потом наградит нашивкой на рукав, «Холмским щитом».

Так что ситуация гораздо серьёзнее, чем думает наше командование. Сейчас фриц зализывает раны и подтягивает людей. Через день-другой полезет снова.

Лопата топтался рядом, хлопал себя рукавицами по бокам и шёпотом рассказывал про бабку из своей деревни, которая заговаривала грыжу. Я не слушал. Смотрел на лес. Он выглядел подозрительно черным и не менее подозрительно тихим.

Не то, чтобы кто-то ожидал светомузыку или дискотеку. Просто меня грызло изнутри какое-то очень знакомое ощущение. Чужой взгляд. Вот что. Я прямо чувствовал шкурой, что за нами кто-то наблюдает.

В четыре нас сменили. Мы с Лопатой потрусили к избе. Как только оказались внутри, сразу же устроились в углу и заснули.

Разбудил меня тоже философ. Тряс за плечо с такой силой, будто хотел вытрясти кишки, и что-то шипел сквозь зубы. Спросонья я не сразу понял, что именно.

— Ты чего? — Сел, уставился на Лопату.

— Рябова убили, студент, — сказал Лопата. — Из отделения Савельева. На посту, у крайнего окопа. Где мы с тобой два часа назад стояли. Одна пуля. Савельев говорит, снайпер. Вот тебе и сбежавшие фрицы, студент. Вот тебе и переведем дух. Фрицы сбежали, а им на замену пришли чертовы стрелки.