Глава 11

Из избы мы вывалились втроём: я, Кузьмич и Лопата. Кузьмич на ходу застёгивал шинель, философ пытался одновременно натянуть рукавицы и рассказать, что знал. Знал он немного, поэтому рассказывал одно и то же по второму кругу.

До крайнего окопа добирались ходом сообщения, согнувшись в три погибели. Над полем серело, но ещё не рассвело. Отчего лес казался ещё более мрачным и зловещим.

Не подвела меня чуечка, выходит. Не просто так я весь караул одёргивал Лопату, когда тот высовывался выше положенного, и сам постоянно следил за лесом. Там притаился снайпер. Вот оно что. Рыбак рыбака, как говорится… С другой стороны, чуечка эта никак не помогла бы Рябову. Что я мог сказать, к примеру, тому же ротному? «Товарищ лейтенант, мне кажется, в лесу кто-то есть»?

У поста обнаружились несколько человек. Лихой, Савельев и двое бойцов из его отделения. Бондаренко держался в стороне и выглядел смурным. Говорили вполголоса, никто не высовывался. Мы приблизились, пристроились у стенки, на корточках.

Рябов лежал на дне окопа, на боку. Кто-то накрыл ему голову плащ-палаткой. Шапка валялась рядом, в снегу. Тихий мужик из кузбасских шахтёров. За полтора дня я с ним и десятком слов не перекинулся. Тут же на корточках сидел Малой. Он был вторым в карауле. И это ещё я тут из себя везучего строю. Если кто у нас и фартовый, так это Костик.

Честно говоря, меня не столько волновало, где и как подстрелили Рябова. Жалко, конечно, мужика, но на войне каждый день кто-то умирает. Интересовал сам выстрел и тот факт, что он был один.

То есть снайпер сработал без пристрелки, без второго выстрела. Попал в голову, с опушки леса, почти в темноте. Время сейчас чуть перевалило за семь. Простым глазом толком ничего не разглядишь. Значит, у фрица есть оптика. Хорошая. Шальная пуля так не ложится, и случайный Ганс с карабином так не попадёт. Это именно профессиональная работа.

Снайперскому делу немцы всерьёз учить начнут позже, когда наши прижмут их как следует. Сейчас у них толковый стрелок с оптикой на роту — уже удача. Значит, этот самоучка. Егерь какой-нибудь, охотник с детства. Такие хуже выученных. Сидят тихо, ждут долго, бьют один раз.

— Снайпер, товарищ лейтенант, — глухо докладывал ротному Савельев. — Руку даю на отсечение, что снайпер. Вон, боец говорит, Рябов и высунуться толком не высунулся. Что-то ему показалось подозрительным, чуть выглянул, чтобы проверить. И сразу, одним выстрелом. Прямо в голову… Да что там в голову… Считай промеж глаз, как белку…

Лихой молча слушал Савельева и хмурился. Понять озадаченность лейтенанта можно. Когда на тебя прут несколько десятков фрицев, это одна история. Встретились лоб в лоб и разобрались. А вот снайпер — история другая. Этот будет сидеть невидимый и снимать по одному. При желании достойный профессионал способен за сутки сильно проредить не только роту, но и даже батальон. Были бы патроны.

Позади заскрипел снег. Мы все дружно обернулись. По ходу сообщения, прихрамывая, шёл Гордеев. За ним семенил вездесущий Хорёк. Со стороны — ну чистый шакал Табаки, который бежит за Шерханом. С той лишь разницей, что в нашем сценарии Шерхан не злодей, а вполне себе правильный, порядочный мужик.

Комбат подошёл к Рябову, согнувшись, как и остальные, стянул шапку, помял её в руке, снова надел.

— Откуда был выстрел? — сразу, без предисловий, начал Гордеев.

Савельев махнул рукой в сторону опушки, которая выпирала в поле еловым мыском.

— Оттуда, товарищ капитан, стреляли. По крайней мере, второй из караула так утверждает.

Комбат присел на корточки возле Рябова, отогнул край плащ-палатки, посмотрел. Потом повернулся к Малому.

— Ты с ним стоял в карауле?

— Я, товарищ капитан. — Малой вскочил было, по уставу.

— Сидеть! — Гордеев ухватил его за полу шинели и рывком усадил обратно. — Тебе одного покойника мало? Вспышку видел, когда твоего товарища убили?

— Никак нет, товарищ капитан, — пролепетал Малой. — А вот звук слышал. Точно. У меня идеальный слух, я на скрипке с семи лет играю. Хлопнуло вот от той выступающей части. — Костик указал в сторону опушки.

Гордеев снова посмотрел на Рябова. Потом развернулся к Лихому.

— В тыл погибшего красноармейца пусть уберут. Пост перенести. И людям объясни: они не на прогулке. Какого хрена вылазят из-за бруствера? Пусть уж сразу на поле выходят, к немцам с распростертыми объятиями идут. Сидеть и не высовываться! Даже если очень хочется что-то там проверить. Особенно если хочется. Снайпер не дурак, может провоцировать на необдуманные действия. Каким угодно способом.

— Есть, товарищ капитан, — ответил ротный. — Разрешите внести предложение? Может, миномётчикам сказать? Пусть по опушке пару мин положат.

— Положат, и что? — усмехнулся Гордеев. — В Финскую мы по кукушкам и минами били, и из пулемётов. Толку никакого. Фриц отползёт, переждёт и к вечеру ляжет на другом месте. Лес большой. Тут не мины нужны, а такой же стрелок.

Комбат обвёл взглядом присутствующих, остановился на мне. Взгляд у него стал задумчивый, внимательный. Будто что-то вспомнил.

— Снайпера у нас в батальоне нет… — медленно проговорил он. — Но если мы ничего не предпримем, этот гад запросто ещё с десяток бойцов перещёлкает. Ворошиловский стрелок, говоришь? Да, Чайка? Первой ступени?

— Так точно, товарищ капитан, — ответил я.

— Пулемётчика ночью убил по одному огоньку сигареты… Значит, глаз у тебя острый. Ну вот, студент, получай возможность показать, чего ты стоишь.

— Правильно, товарищ капитан, — неожиданно поддержал комбата Хорёк. Он стоял, притулившись к стенке окопа, и наблюдал за мной донельзя довольным взглядом. Понятия не имею, что его так радовало в сложившейся ситуации,— Заодно и посмотрим, каких ворошиловских стрелков в московских институтах готовят.

Гордеев на особиста даже не обернулся. Будто никто ему и не поддакивал. Не любит комбат товарища Пряхина. Ой, как не любит.

— Значит, так, — подвёл итог комбат. — Лихой, Чайку с постов и работ снять. У него теперь особая задача. А ты, Чайка, слушай приказ. Немецкого снайпера найти и уничтожить. Что понадобится — проси у ротного, напарника возьми. Что хочешь делай, а чтобы ни одного красноармейца больше эта сволочь не убила.

Капитан развернулся и захромал обратно к штабу. Хорёк задержался на секунду, кивнул мне, будто старому знакомому, ухмыльнулся и двинул следом. Даже улыбку не прятал, гадина. Чистый маньяк, отвечаю. В обычной жизни я бы от такого держался подальше. Людей с подобными улыбками потом в криминальных сводках показывают. В сюжете, где фигурирует с десяток жертв, убитых особо извращенным способом.

Лопата и Малой подняли Рябова за плечи и за ноги. Понесли, пригибаясь. Я остался сидеть на корточках у бойницы. Думал.

В общем-то, ситуация складывается так, как мне и нужно. Если покажу результат комбату, получу путёвку в снайперы. А это хорошая оптика и определённая свобода. То, что надо. Проблема только одна. Я должен сделать всё грамотно. Не в плане выстрела, а в плане подачи. Чтобы чёртов Хорёк не докопался. Ворошиловский стрелок — это меткость, ок. Но будь студент хоть трижды награжденным значками, у нет тех навыков, которыми обладаю я. Так что, как говорил герой одного фильма: «Бить буду аккуратно, но сильно».

Рядом топтался Лихой. Он как раз объяснял Савельеву, куда перенести пост.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться, — влез я в их разговор. — Можно винтовку Рябова взять?

Лихой удивлённо поднял бровь.

— А своя чем не угодила, студент?

— Своя… — Я замялся. — Больно старенькая. В бою всё сгодится, но сейчас мне нужно что-то получше.

— Бери. Ему она уже без надобности, — пожал здоровым плечом ротный.

Я переполз вперёд. Винтовка лежала на дне окопа, неподалёку от того места, где только что забрали Рябова. Кузьмич, который никуда не торопился и продолжал отираться рядом, оказался шустрее. Схватил оружие, принялся его изучать. Повертел, глянул на ствольную коробку и хмыкнул.

— Тульская. Сорокового году. Звёздочку видишь? — Он ткнул заскорузлым пальцем в клеймо. — Наша работа. Хорошая винтовка, студент. Не чета твоей.

Я забрал винтовку у Кузьмича, открыл затвор, поднял оружие стволом к небу и заглянул в канал. Нарезы чистые, острые, ни раковин, ни ржавчины. Аккуратный был мужик Рябов. За оружием смотрел.

Потом вынул затвор целиком и принялся вытирать с него смазку. На морозе она густеет, и боёк бьёт по капсюлю вполсилы. Осечка мне не нужна.

— Ты гляди, — удивился Кузьмич. — Смазку снимает. Это кто ж тебя надоумил?

— Так Гришина вспомнил, — пояснил я с невинным видом. — У него пулемёт на морозе заклинило. Вот отложилось в голове.

Кузьмич уважительно прищёлкнул языком. Мол, башка-то у студента не только для шапки, оказывается.

— Ещё бы что-нибудь белое, товарищ лейтенант, — сказал я, загоняя затвор на место. — Халат или хоть тряпку какую.

— Халатов в роте отродясь не водилось. Забыл, как по полю в занавеске ползал? В батальоне тоже вряд ли найдется, — Лихой обернулся, позвал Лопату, который уже шёл обратно. — Иванченко! Найди студенту что-нибудь белое.

Лопата остановился, кивнул, выбрался из окопа и, пригибаясь, потрусил к избе.

Вернулся он минут через десять. С простынёй.

Я забрал свою маскировку, ножом прорезал дыру посередине, просунул голову. Получилось что-то вроде попоны. Лопата посмотрел на меня и хрюкнул.

— Студент, ты прям как привидение. У нас в деревне…

— Товарищ лейтенант, — перебил я философа, но обратился к Лихому, — пойду гляну, откуда опушку лучше видно.

— Иди. — Лихой кивнул. — Только башку не подставляй. Слышал, что товарищ комбат сказал. Не на прогулке.

Вообще, конечно, опушка мне сейчас не нужна. Просто я не идиот, чтобы в рассветных сумерках одними только глазами пытаться рассмотреть стрелка. Это невозможно. Мне срочно требовался бинокль.

До ветлы добирался вдоль плетня, ползком. Снайпер ещё на позиции, шкурой чую. А шкура моя, как оказывается, в новом теле своей интуиции не потеряла. Надо ей верить.

Добрался до ветлы. Осторожненько растёкся по древу, всё по классике. Вытащил бинокль, сунул его за пазуху. Обратно возвращался тем же путём, вдоль плетня, не поднимая головы.

В окопе ничего не изменилось за время моего отсутствия. Лихой всё ещё втолковывал Савельеву, куда переносить пост. Кузьмич с Лопатой сидели на корточках у стенки окопа.

— Ну? — Ротный обернулся ко мне. — Нагляделся?

— Так точно, товарищ лейтенант. — Я стряхнул с рукава снег. — Лучше места, чем здесь, нет. Вдоль всего плетня прополз. То ёлки мешают, то сараи. Отсюда мысок как на ладони. Константин сказал, звук слышал именно оттуда.

— Константин… — нахмурился ротный, потом сообразил, о ком идёт речь. — Ты про Строева, что ли? Ну так ему могло и показаться.

— Может могло, — согласился я. — А может и нет.

Про себя подумал: даже если Малому показалось, я успел увидеть Рябова, когда комбат поднимал плащ-палатку. Пуля вошла прямо в лоб, чуть правее переносицы, с его правой стороны, а вышла за левым ухом. Шла, значит, справа налево, наискосок. Куда именно смотрел Рябов, когда высунулся, теперь уже никто не скажет, так что точку не вычислишь. А вот квадрат — запросто.

Если разделить полосу леса перед нами на две части ровно пополам, то наверняка снайпер сидит в правой части. Для меня в правой. А там как раз тот самый выступающий мысок, где опушка. Откуда, по словам Малого, и хлопнуло. Звук и пуля сходятся. Значит, искать надо от мыска и правее.

— Товарищ лейтенант, пост же всё равно переносят, я тут останусь.

Лихой кивнул. Затем уточнил:

— Напарника тебе дать? Комбат велел.

— Не надо, товарищ лейтенант. Одному сподручнее. Два человека производят ровно в два раза больше шума.

— Ага… — хмыкнул Кузьмич и покосился на Лопату. — А некоторые ещё балаболят без перерыва.

— Это я-то⁈ — возмутился Иванченко. — Да я, если надо, могу молчать, как рыба! У нас в деревне мужик был, так он на спор три дня…

Кузьмич хохотнул, Лопата осёкся и надулся.

— Как дети, ей-богу, — покачал головой ротный. — А так-то уже взрослые мужики, прости господи, все мудя седые. Ну-ка, марш отсюда. — Повернулся к Савельеву: — Ты давай, постом займись. Как решили, переноси за изгиб, ближе к сараям. А этих двоих, — Лихой кивнул на Лопату и Кузьмича, — отправляй окоп у крайней избы долбить. Нечего тут толпиться.

Через пару минут окоп опустел. Ротный ушёл последним.

Я остался один. Почти. Метрах в сорока правее, за изгибом окопа, Савельев со своим бойцом обустраивал новый пост. Оттуда меня не видно. Но это пока.

Прежде чем доставать бинокль, придумал, что скажу, если кто-нибудь всё-таки нагрянет. Бинокль трофейный. Нашёл в снегу, когда фрицев таскали. Хотел сдать ротному, а тут то Хорёк, то ужин, то Рябов. Закрутился. По головке, конечно, не погладят, но ничего смертельного тоже не произойдёт.

Пристроился у бойницы, сбоку, поднёс бинокль к глазам. Позицию выбрал такую, чтобы стекло не бликовало и не отсвечивало.

Цейсс он и есть Цейсс. Опушка прыгнула навстречу, будто до неё не четыреста метров, а сорок. Каждая ёлка, каждая лапа, каждый сугроб стали видны просто идеально.

Мысок выпирал в поле клином. На самом его острие торчала вывороченная ель, корни чёрным веером. Лучшего укрытия не придумаешь. Потому туда ни один толковый стрелок не ляжет. По таким местам первыми бьют миномёты, и немец это знает очень хорошо.

Повёл биноклем правее. Медленно, от ёлки к ёлке.

Ели стояли плотно. Нижние лапы у всех провисли под снегом чуть не до земли. У всех, кроме одной. Метрах в двадцати правее острия, на краю, росла невысокая разлапистая ёлка. И нижние лапы у неё были чистые. Тёмные, без снега, будто кто-то их стряхнул.

Лось под ёлку не полезет. Заяц снег не обобьёт. А вот человек, который ночью заползал под неё на брюхе, — запросто.

Минут двадцать я как зачарованный пялился на эту ёлку. Искал хоть какие-то признаки живого присутствия. В фильмах часто, кстати, показывают, как один стрелок другого вычислил по пару изо рта.

Ага. Щас. Любой мало-мальски опытный снайпер зимой дышит в воротник. Или в рукавицу.

Ещё минут через тридцать стало понятно: ждать, пока он сам себя выдаст, можно до вечера. А вечером мы окажемся в сильно неравноценной позиции. У фрица хорошая оптика, а у меня трёхлинейка и Цейсс, который с наступлением темноты утратит всю свою актуальность. Значит, надо, чтобы немец выстрелил сейчас. Первым.

Я посмотрел в окоп, сначала налево, потом направо. Шапка Рябова так и валялась неподалеку. Рядом, у стенки, лежала его противогазная сумка. Аккуратный был мужик, ничего не скажешь. Противогазы половина роты повыкидывала ещё под Москвой, а сумки приспособила под сухари. Рябов свой донёс до самой Дубровы.

Вытащил противогаз из сумки, отвинтил от коробки гофрированную трубку. Чуть больше полуметра. Хватит.

Шапку пристроил в бойнице, поглубже, в тень. Так, чтобы с поля виднелся только край меха. Конец трубки подсунул под ухо шапки. Сам сел на корточки левее, под бруствером, взял второй конец трубки в рот.

Штыком проковырял в бруствере щель в полуметре от бойницы. Узкую, в ладонь шириной, чтобы уместились рядом ствол винтовки и одна труба бинокля. Туда же пристроил винтовку. Прицел — на четвёрку. Мушку свёл под нижнюю лапу той самой ёлки, чуть выше положенного: на морозе пуля ляжет ниже.

Втянул воздух носом и выдохнул его в трубку.

Из-под меха шапки в бойнице выползло белое облачко. Повисело и растаяло.

Тут вот в чём дело: стрелок стопроцентно ожидает от нас каких-то действий. Он может понимать, что мы перенесём пост, а может недооценивать русских и подумать, что просто сменим караул. В любом случае на морозе от живого человека исходит пар. Можно сколько угодно высовывать шапку или каску, ни один профи на неё не поведётся. Потому что не парит.

Снова вдохнул, выдохнул. Медленно, ровно. Так дышит часовой, которому холодно, скучно и до смены ещё час.

Глянул в бинокль. Опять пустил парку. Снова глянул.

Десять минут. Пятнадцать. Губы к резине примёрзли, ноги перестали ощущаться где-то на десятой минуте. Если немец давно ушёл, я полный идиот. Сижу полчаса в пустом окопе и дышу в противогаз.

Вдох. Выдох.

Шапку в бойнице подбросило.

Пуля с хрустом ушла в заднюю стенку окопа, мёрзлая земля сыпанула мне за шиворот. В полуметре от моей головы.

А через поле уже катился хлопок.

В бинокле, под чистой ёлкой, с нижней лапы сорвалась снежная пыль. И следом, у самой земли, расплылось белое облачко.

Выдохнул, гад. После спуска все выдыхают.

Быстро швырнул бинокль в снег, приклад прижал к плечу. Мушка — под лапу, где только что таяло облачко.

Сейчас он смотрит в прицел на бойницу. Проверяет, свалилась шапка или нет. Передёргивает затвор. Две секунды. Может, три. Отлично. Мой ход.

Я нажал на спуск. Выстрел толкнул в плечо.

Схватил бинокль. Под ёлкой что-то тёмное медленно съехало вниз, на снег, и замерло. Лапа качнулась, осыпала остатки снега.

Больше под ней ничего не шевелилось.

Первым прибежал Савельев. Пригибаясь, с винтовкой наперевес. Физиономия у него была взволнованная и даже, наверное, испуганная. Так-то не прошло и часа, а я уже уложил снайпера. О чём пока никто не знает. В любом случае никому в голову не приходило, что студент снимет немецкого стрелка за столь короткое время.

Для конспирации, может, и стоило потянуть, но тут есть другая проблема. Со своими играми в счастливчика-студента я мог реально упустить фрица.

— Студент! Живой? — Савельев хлопнул меня по плечу, тряхнул разок. — Два выстрела было!

— Живой. — Я улыбнулся максимально наивно. — Первые фрица, второй мой. Вроде попал.

— Да ладно, — не поверил Савельев. — Точно?

— Похоже на то.

Бинокль я успел сунуть за пазуху, под простыню. Шапку Рябова с дырой посередине бросил на дно окопа, трубку вернул в сумку. То есть никаких следов подготовки не имелось. Недоверие Савельева можно понять.

Минут через десять в окопе стало тесно. На выстрел прискакали Лихой, Гордеев и, само собой, Хорёк. Куда ж без него.

— Ну? — коротко спросил комбат.

— Шевельнулось там что-то под ёлкой, товарищ капитан. — Я продолжал улыбаться и смотреть на окружающих чистым взглядом праведника. — Правее мыска. Я и пальнул. Думаю, убил снайпера.

Гордеев глянул в бойницу. Осторожно, сбоку.

Я стоял рядом. Молчал и активно думал.

Рябова фриц снял в сумерках. С четырёхсот метров. В голову. Оптика, что у немцев сейчас ходит по ротам, полуторакратная. С ней так не выйдет. Значит, у этого была своя. Охотничья или спортивная, четырёхкратная, не меньше. С такой на войну идут те, кто с ней с детства не расставался.

И лежит она сейчас под ёлкой. На хрен не нужна мёртвому фрицу, но очень нужна мне.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться, — позвал я комбата. — Там, в лесу, у мёртвого немца винтовка с оптикой осталась. Разрешите сползать?

— Отличная идея, боец, — оживился Хорёк, не дожидаясь ответа Гордеева. Шагнул вперёд. — Только одного я тебя к немцам не отпущу. Вместе сползаем.

А потом улыбнулся. Так улыбнулся, что мне сильно стало не по себе.