Глава 12

Гордеев думал недолго. Секунд десять. Посмотрел на поле, на меня, на Хорька. На Хорька, пожалуй, дольше всего. Желание особиста ползти с красноармейцем в лес комбата явно удивило. Оно, чего уж скрывать, и правда выглядело сомнительно. Если не сказать грубее.

— Как ты туда собрался, студент? — спросил комбат. — Поле голое. Днём тебя с опушки любой фриц срежет, не только снайпер. А если стрелок был не один? А если ты его всё-таки не убил? Зацепил, ранил, просто спугнул?

— Ложбиной можно пройти, товарищ капитан. — Я махнул рукой влево. — Она почти до самого леса тянется. Мы ночью так в разведку ходили. А насчёт того, что фриц не один… — Кивнул в сторону особиста. — Со мной товарищ младший лейтенант государственной безопасности пойдёт. Вместе нам сам чёрт не страшен. А уж фрицы и подавно.

Хорёк прищурился, уставился прямо мне в лицо. Пытался понять, издеваюсь или говорю серьёзно. Ясен хрен, издевался. Просто вида не показывал.

— Справимся, товарищ капитан, — продолжал я увещевать комбата. — Подумайте сами: что, если не ошибаюсь? Винтовка снайпера, по-моему, достойный приз.

Комбат хмыкнул, покачал головой. Ему в сложившейся ситуации не нравилось абсолютно всё. Но довод, который я привёл, выглядел вполне заманчиво.

— Ладно… — Гордеев кивнул ротному. — Лихой, Гришина с пулемётом — к сараю, на выход из ложбины. Пусть бдит в оба глаза. — Взгляд капитана переместился к особисту. — Товарищ младший лейтенант, теперь давайте с вами решим. Чайка у нас парень молодой, горячий. Тут всё ясно. Вас-то на кой чёрт туда несёт? Вам по должности под пули лезть не обязательно.

— Мне по должности много чего не обязательно, товарищ капитан, — спокойно ответил Хорёк. — Но я всё-таки пойду.

Все присутствующие многозначительно переглянулись. Особист не озвучил причины, по которым так рвётся в сопровождающие, однако они и так были понятны. Я бы назвал три.

Первая — самая простая. Он мне не верит. Ещё вчера у штаба Хорёк говорил, что везучие ему не нравятся, и намекал на помощь с той стороны. Типа я немецкий засланец. А тут везучий студент сам просится прямо к фрицам в лапы. Отпустить такого одного? Для особиста это всё равно что самому подписать себе выговор. А то и что похуже.

Вторая — Хорьку нужно увидеть мёртвого снайпера своими глазами. Ворошиловский стрелок снял фрица с оптикой в течение часа из обычной винтовки. Такое в рапорте не напишешь, не проверив. Вдруг всё-таки везунчик ошибся и стрелок вполне себе жив. То-то потом смеху будет. Ну как смеху… В батальоне, может, и посмеются над особистом, который уже отчитался, а особисту за такие отчёты может сильно прилететь. Вот Хорёк и проверяет. Работа у него такая, сам говорил.

Третья — личный интерес. Документы немецкого снайпера, оружие, может, карта или записи. Это не просто трофей. Это донесение наверх, где фамилия Пряхина будет стоять первой. А Пряхин у нас, так понимаю, тот ещё карьерист.

Гордеев посмотрел на Хорька, помолчал, повздыхал, но в итоге все-таки махнул рукой. Мол, твоё дело. Хочешь ползти — ползи. Хоть по минам на пузе, если уж так припёрло.

Лихой велел Лопате найти ещё что-нибудь белое. Минут через пять Иванченко приволок ту самую занавеску, в которой не так давно рассекал я.

— Вот, товарищ младший лейтенант государственной безопасности, — с самым серьёзным видом протянул её философ. — Ничего белее в Дуброве нету. А эта даже красивая, в кружавчиках, с бахромой.

Кузьмич отвернулся и закашлялся. Ротный зыркнул на моего наставника строгим взглядом. Хотя сам тоже еле сдерживал смех.

Я ждал, что Хорёк сейчас взорвётся. Наорёт, пошлёт Лопату искать что-нибудь поприличнее или пообещает ему трибунал за издевательство над сотрудником госбезопасности. Не угадал. Особист молча взял занавеску, достал из-за голенища нож и прорезал в середине дыру. Просунул голову, одёрнул края. Бахрома свисала до колен. Выглядел товарищ Пряхин очень нелепо, если честно.

Он обвёл нас взглядом. Взгляд этот оставался серьёзным, даже с вызовом. Типа, ну? Посмеётесь? Смеяться никто не стал. По крайней мере вслух. Дураков нет. Только Лопата разочарованно засопел. Ему-то хотелось совсем другой реакции особиста. Я про себя отметил: надо при возможности всё же расспросить Иванченко насчёт этого Пряхина. Откуда сибиряк его знает и почему так откровенно не любит.

Пока Гришин с напарником тащил пулемёт к сараю, я стоял, прислонившись к стенке окопа, и думал. Не про снайпера. Всё про того же Хорька. Ладно. Вынужден признать неприятную вещь. Вчера, глядя на него у штаба, я решил, что передо мной трус. Из тех, кто ищет чужие ошибки, потому что до смерти боится своих. Так вот, трусы в нейтральную полосу днём не ползают, какие бы у них ни были причины для столь необдуманного поступка. Тем более добровольно. Тем более в занавеске с бахромой.

Гнида — да. Но не трус. Придётся это учесть в будущем. Уровень опасности особиста для моей персоны только что подскочил на несколько пунктов.

И ещё одно я понимал совершенно ясно. Если с Хорьком во время вылазки что-нибудь случится, отвечать будет рядовой Чайка. Не перед Гордеевым — перед особым отделом бригады, откуда пришлют нового особиста. И не факт, что этот новый будет глупее и безобиднее старого. По закону подлости скорее наоборот.

Так что мне теперь надо беречь товарища младшего лейтенанта как родного. Вот ведь жизнь.

Ложбина начиналась прямо за сараем. Гришин уже лежал у угла, пристроив MG-34 на бревно, и деловито протирал прицел рукавом.

— Если что — не ссы, студент, — буркнул он, не поднимая головы. — Полезут фрицы, я их так причешу, ни одна сволочь не уйдёт.

Хорёк присел рядом со мной на корточки. Поправил кобуру, потом расстегнул её.

— Первым пойдёшь ты, Чайка, — сказал особист негромко. — Я следом. Надумаешь вдруг свернуть не туда — стреляю без предупреждения. Имей в виду.

Ну вот и первая догадка подтвердилась. Хорек упорно продолжает видеть во мне потенциального предателя.

— Понял, товарищ младший лейтенант государственной безопасности, — бодро отрапортовал я, — Только тогда давайте по-честному. Если вы вдруг свернете не туда, тоже церемониться не буду.

Затем лёг на живот и пополз.

— Шутник… — долетело мне в спину, — Смотри как бы не дошутился, Чайка.

Снег в ложбине лежал глубокий, рыхлый, нанесённый ветром с поля. Сверху его прихватило коркой, и каждый раз, когда локоть проламывал наст, звук казался мне оглушительным. По дну тянулась натоптанная колея. Вчерашняя: наши разведчики постарались, потом немцы добавили, которые шли тут в обход.

Колея осталась. Немцев больше нет. Туда им и дорога.

Метров через восемьдесят ложбина сузилась. Снег здесь был чёрный, вперемешку с комьями мёрзлой земли. Воронка от закладки. Тела убрали ещё днём, но место всё равно осталось нехорошее. Я прополз через него, не задерживаясь ни на мгновение.

Сзади не доносилось ни звука. Пару раз я даже оглядывался — проверить, не отстал ли особист. Не отстал. Хорёк полз метрах в трёх за мной, низко, на локтях, голова ниже плеч. Что удивительно, наст под ним не трещал. Пряхин чётко выбирал, куда положить локоть, и полз по моим следам, чтобы не ломать новый снег. Так действуют люди, которым ходить в подобные вылазки случалось не один раз. И даже не два.

Всё-таки, значит, угрозыск. Очень похоже. Засады, подворотни, чердаки. Интересно, сколько лет ты так ползал, товарищ Пряхин, прежде чем тебе дали кубари госбезопасности? А еще интереснее, за какие заслуги.

Лес приближался. Сначала над краем ложбины показались макушки ёлок, потом стволы. Склоны стали ниже. Ещё метров сто, и ложбина вывела бы нас на открытое пространство. Я остановился, прижался к склону, перевёл дух.

До мыска отсюда метров двести правее, вдоль опушки. Значит, дальше будем двигаться по лесу, под ёлками.

Хорёк подполз, лёг рядом. Ничего не сказал. Молча смотрел вперёд, на край ложбины. А потом вдруг протянул руку и тронул меня за плечо. Показал глазами куда-то вправо.

Я вытянул шею, поглядел, что это там заметил наш Хорёк.

В самом начале ложбины, ближе к лесу, наискосок, тянулась цепочка следов. Она начиналась от ёлок и шла в сторону мыска. Ровно две полосы. Сначала туда, потом обратно. Сапоги, не валенки. Немецкие, с подковками на каблуке.

— Обрати внимание, Чайка, — едва слышно прошептал Хорёк. — Все следы на поле и возле леса старые, вчерашние. Края у них за ночь морозом прихватило, видишь? Как глазурью. А у этих края острые. Рыхлые. Час, от силы два — здесь кто-то прошёл.

Я присмотрелся.

Прав Хорёк. Чёрт бы его побрал. Недавно из леса до мыска, а потом обратно ходил некто нам неизвестный. Причём совершенно непонятно, на хрена. Зайти со стороны деревьев было бы более разумно. Снайпер так косячить не стал бы. Значит, к мыску приходил кто-то из обычных фрицев.

Мы переглянулись и не сговариваясь поползли вперёд, ровно туда, где начинались следы. К елям. Как говорится, лучшая защита — это нападение. Зачем ждать, когда какая-нибудь фашистская дрянь вынырнет у нас за спиной, если можно сразу проверить?

Добрались до леса, и только за деревьями я позволил себе подняться. Сначала на колени, потом, прижавшись к стволу, в рост. Хорёк поднялся рядом.

Мы оба замерли, прислушиваясь. Тихо. Где-то далеко, в глубине леса, стучал дятел. И больше ничего.

До мыска отсюда метров двести, вдоль опушки. В принципе, дойдём быстро, к тому же деревья — неплохое укрытие. Со стороны деревни по нам никто стрелять не будет, а вот со стороны фрицев спрячут неплохо. Главное — самим не бестолковиться. Потому что по факту там, где могут быть немцы, лес ещё более густой. Прятаться можем не только мы, но и какой-нибудь особо шустрый Ганс.

Хорёк кивнул, будто прочёл мои мысли, затем рукой указал туда, где должен находиться мёртвый снайпер. Мол, идём по краю, используем ели как укрытие.

Я на автомате чуть не показал ему «окей». В моём времени так отвечает любой, кто хоть раз ходил в группе: понял, принял, двигаемся. А в сорок втором этот жест мало кто знает. И уж тем более его никак не должен знать Чайка.

К счастью, вовремя опомнился, сжал руку в кулак. Со стороны можно подумать, что просто замерз и теперь разминаю пальцы.

Шли мы всё по такой же схеме. Я впереди, Хорёк чуть сзади. Двигались от дерева к дереву, пригнувшись. Возле каждой ёлки останавливались. Смотрели вперёд, потом вправо, на поле, потом в глубину леса. Только после этого совершали следующий рывок. По очереди. Сначала я, потом он. Потом снова я.

Снег под деревьями лежал неглубокий. Зато под ногами то и дело попадались сухие сучья, и каждый раз приходилось глядеть, куда ставишь валенок. Что примечательно, Хорёк ни разу не оступился, не споткнулся.

Минут через двадцать добрались до мыска, где лес выпирал клином в поле.

Отсюда, из-под ёлок, Дуброва лежала как на ладони. Сараи, плетни, крыши. Белый бруствер нашего окопа. Даже ветлу видно. А прямо перед нами, на острие мыска, торчали чёрным веером корни вывороченной ели.

К ней-то с поля и шла цепочка следов. Та самая. Тянулась от ложбины, напрямки, через снежную целину, и упиралась точно в корни.

Я подполз к вывороти сзади, со стороны леса. Под корнями кто-то вырыл в снегу нору. Дно выстелено лапником. А из-под снега, с поля, прямо по следам, в нору нырял провод. Чёрный, в резиновой оплётке. Конец свёрнут кольцом и засунут под корень. Аккуратно, по-хозяйски.

Теперь понятно, на кой ляд фриц попёрся через поле. Он не гулял. Он провод тянул. А провод тянут напрямки, по кратчайшей траектории. Метров полтораста по открытому пространству, зато быстро, и провода меньше уходит.

Опять же, для наблюдателя место неплохое. Обзор на всю Дуброву, от ложбины до штабной избы. Корни прикрывают. Единственный минус тот же, что и для снайпера. Миномётчики будут бить сюда в первую очередь. Но фрицы, видимо, сопоставив риски и возможности наблюдения с этой точки, выбрали второе.

— И что думаешь, Чайка? — тихо спросил Хорёк, разглядывая провод.

— А чего мне думать, товарищ младший лейтенант государственной безопасности. Провод немцы протянули.

— Содержательно, — хмыкнул Хорёк. — Вопрос в другом. Как думаешь, зачем он здесь?

— Не знаю. — Я пожал плечами. — Позвонить кому-то хотят. Вряд ли они по проводу собирались телеграмму отправлять.

Хорёк посмотрел на меня долгим взглядом. Опять пытался понять: не издеваюсь? Но вслух ничего не сказал.

Да потому что не надо задавать тупые вопросы. Здесь всё максимально очевидно. Немцы готовят связь, значит, со дня на день снова нападут.

Я повернулся в сторону, где стояла та самая ёлка с чистыми лапами. Отсюда, со стороны леса, узнал её сразу. Невысокая, разлапистая, нижние ветки почти касаются снега. Подобрался к ней, от ствола к стволу, пригибаясь. Хорёк упорно двигался следом, как привязанный.

Немец был на месте, как положено. Лежал под деревом.

Хорёк опустился на колени, отвёл лапу стволом пистолета. Посмотрел. Потом залез под ёлку целиком, по пояс.

Я присел рядом.

Фриц, в отличие от нас, выглядел вполне прилично. Дохлый, да, но зато при полном параде. Маскхалат на нём был не из деревенской простыни, а настоящий, сшитый по фигуре, с капюшоном и завязками. Воротник изнутри заиндевел. Дышал, значит, в воротник. Как я и думал.

Пуля вошла под самый край капюшона, над левой бровью. Выходного отверстия я не видел, ну и черт с ним. С дыркой в башке сложно остаться живым. Это главное. Но на всякий случай подобрался ближе, положил два пальца на артерию. Все нормально, мертвый.

Винтовка лежала рядом, у правой руки снайпера. Армейский карабин, Маузер, приклад потёртый, отполированный ладонями. А вот прицел на нём стоял не армейский. Длинный, тёмный, на высоких кронштейнах, подогнанных явно не на заводе. Цейсс. Четырёхкратный, охотничий. Такой ставят, чтобы бить косулю на рассвете. Или, как выяснилось, людей.

Угадал я, значит. Свой прицел. Привёз с собой.

Хорёк тем временем работал. Быстро, сноровисто, ничего не пропуская. Нагрудные карманы, подкладка, голенища. Солдатская книжка. Бумажник с фотографией: женщина и двое детей на фоне дома с высокой крышей. Письма, перетянутые бечёвкой. И маленький блокнот в клеёнчатой обложке.

Хорёк раскрыл солдатскую книжку.

— Беруф. Ревирфёрстер, — медленно прочёл особист вслух.

Немецкий, кстати, Хорьку не мешало бы подтянуть.

Лесничий. Егерь, значит. Опять я угадал.

Пряхин сунул книжку за пазуху. Раскрыл блокнот. Полистал.

На страницах не было написано ни слова. Только нарисованы аккуратные короткие чёрточки, карандашом. По четыре в ряд, пятая поперёк. Как в тюрьме считают дни.

Хорёк хмыкнул, закрыл блокнот.

— Тридцать один, — сказал он. — Последняя свежая. Карандаш даже не затёрся.

Рябов. Тридцать первый.

Хорёк ещё раз глянул на немца. На рану над бровью. Потом сделал то, чего я от него не ждал. Хотя должен был. Пряхин тот еще параноик.

Особист выбрался из-под ёлки, отполз метра на три вперёд, на самый край опушки. Лёг на живот и посмотрел обратно, на ёлку. Изучал, как её видно с нашей стороны.

Лапы. Тень. Тёмная щель у самого снега, в ладонь шириной. И больше ничего.

Хорёк лежал так секунд десять. Потом развернулся, посмотрел на деревню. Прикидывал. Я видел, как он просчитывает расстояние, ищет щель, из которой прилетел мой выстрел, пытается понять, гад, каким чудом студент вообще попал в фрица.

Однако вслух особист ничего не сказал. Закончил свои манипуляции, вернулся.

— Винтовку бери, Чайка, — сказал он ровно. — Твоя добыча.

Я взял. Карабин оказался короче нашей трёхлинейки, а по весу почти такой же. Прицел сидел на нём как влитой.

В этот момент откуда-то из глубины леса, у нас за спиной, донёсся звук. Негромкий. Скрип снега под сапогами. Потом ещё один. Потом приглушённый голос, короткая немецкая фраза.

Хорёк замер. Медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел в чащу.

К нам приближались фрицы. Несколько человек.