Глава 13

Я ужом нырнул под ёлку. Хорёк, надо отдать ему должное, сообразил ещё раньше и уже лежал по другую сторону от мёртвого немца, вжавшись в снег. Лапы опускались почти до земли, соответственно, если никто не полезет под дерево, то нас и не увидят. Другой вопрос, есть ощущение, что под дерево как раз немцы заглянут в первую очередь. Снайпер же их. Хотя стрелок может и не отчитываться остальным о своей позиции.

В любом случае эта чёртова ель сейчас единственное более-менее надёжное укрытие.

Мы, конечно, могли бы с Хорьком на пару поиграть в героев. Кинуться навстречу фрицам и положить их в рядок. Только это уже будет не героизм, а полная дурость. Во-первых, не знаем, сколько конкретно идёт немцев. По звукам не меньше двух. Во-вторых, непонятно, не двигаются ли следом за ними ещё. Да и потом, лишний шум нам сейчас точно ни к чему.

Особист думал, похоже, точь-в-точь как я. По крайней мере, он в герои точно не рвался, лежал, замерев, как любимый опоссум Кузьмича. Наблюдал из-за еловых лап.

Скрип становился всё ближе. Минуты через две между стволами мелькнули фигуры. Четверо. Шли гуськом, по натоптанной в глубине леса тропке, особо не таясь. Видимо, считали лес своей территорией. Думали, русские сидят в деревне и носу сюда не кажут. В общем-то, до сегодняшнего утра так оно и было.

Первым шагал офицер. На груди бинокль, на боку планшет, погоны серебряные, без звёздочек, с красной окантовкой. Лейтенант. Артиллерист. Окантовка такая же, как у Бреннера. За ним плёлся связист. Этот тащил на ремне через плечо телефонный ящик. За спиной у него висел карабин. Замыкали шествие двое солдат с винтовками наперевес, в касках, натянутых поверх подшлемников.

Хорёк медленно поднял руку и тихонько тюкнул меня пальцем по темечку. Привлекал внимание. Я очень осторожно повернул голову, посмотрел на него. Между нами лежал дохлый фриц, и все эти движения были крайне неудобными.

Пряхин показал подбородком на офицера, потом сжал кулак и легонько стукнул им по снегу. Мол, этого берём живым.

Ну конечно. Для особиста живой немецкий офицер с планшетом дороже десятка мёртвых. Только вот тащить нам его потом двести метров лесом и ещё четыреста ложбиной, днём, по снегу… Хорёк об этом, похоже, не думал. Или думал, но ему было плевать.

Немцы тем временем добрались до вывороти. Лейтенант с тихой бранью полез в нору под корнями, сразу устроился там с биноклем. Связист опустился рядом на колено, снял с плеча ящик, принялся откручивать клеммы. Один солдат встал за ближайшей к вывороти елью, лицом в глубину леса, как положено часовому. А второй потоптался, покрутил головой и вдруг направился в нашу сторону. Прямо к ёлке, где мы лежали дружным трио: я, Хорёк и снайпер.

— Ich schau mal nach dem Jäger (Гляну, как там егерь), — бросил он через плечо.

Вот чёрт. Значит, они в курсе, что тут на позиции притаился стрелок. А я, наивный, надеялся, что пронесёт. Ну да, ну да… Не с нашим, как говорится, счастьем.

Солдат шёл не торопясь, проваливаясь в снег по щиколотку. Десять метров. Восемь. Пять. Я медленно, сантиметр за сантиметром, повёл стволом трёхлинейки вправо, туда, где за елью маячил часовой. Его надо класть первым.

Хорёк бесшумно вытянул из-за голенища нож. Тот самый, которым резал занавеску. Без суеты, плавно, как достают ложку из кармана.

Немец нагнулся, ухватился за край лапы и потянул её вверх.

Мда… Ситуация, как говорится, поганая, но рожа у фрица стала такая удивлённая, что я еле сдержал смех.

Глаза фашиста округлились, рот открылся. Крикнуть он не успел. Хорёк выбросил руку, сгрёб его за ворот шинели и рывком втащил под ёлку, прямо на себя. Нож вошёл под челюсть. Немец захрипел, засучил ногами по снегу и обмяк.

Все, кто находился у вывороти, конечно, услышали и хрип, и шум.

— Kurt? Was ist los? (Курт? Что там?) — Часовой высунулся из-за ели и вскинул карабин.

Я выстрелил сквозь лапы. С двадцати метров не промахнулся бы и настоящий студент Чайка, если бы, конечно, не зажмурился. Часового развернуло, он упал лицом в снег.

Связист вскочил. Бросил ящик, рванул из-за спины карабин. А Хорёк в этот момент как раз выбирался из-под ёлки, пытаясь отпихнуть мёртвого Курта. Связист быстро оценил ситуацию, а потом, недолго думая, направил карабин ровненько в особиста.

Затвор я передёрнул быстрее, чем положено студенту. Ну и чёрт с ним. Сейчас не до маскировки.

Выстрелил.

Связист осел на колени, потом завалился набок. Карабин так и остался у него в руках.

Хорёк уже справился с Куртом и прыжками нёсся к вывороти. Пригнувшись, зигзагом, от ствола к стволу, как будто всю жизнь только этим и занимался. Лейтенант в норе барахтался, пытаясь развернуться в тесноте между корнями, и дёргал застёжку кобуры. Немецкая кобура — штука красивая, но для боя дурная: пока клапан отстегнёшь, тебя три раза пристрелят.

В общем-то, выбраться наружу лейтенант успел, а вот кобура подвела. Хорёк оказался быстрее. Он навалился сверху, коротко ударил фрица рукоятью пистолета по запястью, потом за ухо. Немец ткнулся лицом в снег и затих.

— Хенде хох, сука, — сказал Хорёк. С таким произношением, что даже мне стало смешно.

Скрутил он немца секунд за десять. Колено в спину, руку на излом, пистолет из кобуры — себе за пазуху. Ножом отхватил кусок провода и стянул лейтенанту запястья за спиной. Рукавицу самого немца сунул ему в рот. Действовал особист, надо признать, чисто, умело, без суеты.

То, как он заломал фрица, сильно напоминало работу ментов. Хороших ментов, грамотных. Угрозыск, мать его. Теперь в этом не сомневаюсь ни капли.

Пока Пряхин возился с пленным, я дослал в магазин два патрона и держал на мушке тропку, по которой пришли немцы. Лес молчал. Но это ненадолго: выстрелы в лесу слышно далеко.

Хорёк поднял голову. Глянул на мёртвого связиста, на карабин в его руках. Потом посмотрел на меня. Ничего не сказал, только коротко кивнул. Типа поблагодарил.

Из глубины леса донёсся крик. Потом второй, дальше. Кто-то кого-то звал. Перекликались. Шли сюда.

— Уходим, Чайка. Быстро.

Хорёк рывком поставил лейтенанта на ноги, отвесил ему такую пощёчину, что тот сразу перестал изображать бесчувственное тело и вытаращился на нас круглыми глазищами. Планшет Пряхин повесил на себя.

Маузер егеря я закинул за спину, трёхлинейку оставил в руках. Ну а потом мы рванули. Буквально. Прятаться и скакать от ёлки к ёлке смысла не было. Голоса становились всё громче. Похоже, наша возня уже далеко не тайна для остальных фрицев. Они где-то рядом. Сами топочут, как стадо взбесившихся лосей, и окликают друг друга. Соответственно, от хруста снега под нашими ногами уже ни холодно ни жарко. Надо как можно быстрее добраться до ложбины. Там прикроет Гришин.

Хорёк гнал лейтенанта впереди себя. Немец поначалу упирался, пару раз нарочно падал в снег, видимо надеясь, что русские устанут его поднимать и бросят. Не на того напал. Вырвать немецкого офицера из рук Хорька теперь не сможет никто.

Особист перехватил связанные руки пленного, задрал их вверх, за спиной. Лейтенанту пришлось согнуться в три погибели и семенить вперёд, иначе плечи выворачивало из суставов. Пыхтел он при этом сквозь рукавицу так, что слышно было, наверное, в Дуброве. Зато шёл. Быстро шёл.

Мы уже почти выбрались к ложбине, когда сзади, в районе вывороти, несколько голосов громко загавкали. Нашли, значит, своих. Сейчас разберутся, что к чему, увидят следы и побегут за нами. А там такие следы, их только слепой не увидит.

До ложбины в итоге добежали минут за пять. Хорёк с лейтенантом скатились с края по склону и рухнули на дно. Я задержался наверху, за ёлкой. Глянул вниз, вдоль ложбины, на сараи.

И мне очень не понравилось то, что я увидел.

Ложбина тянулась от леса к деревне почти прямо, как по линейке. С поля её не видно, это правда. А вот отсюда, с опушки, она лежала как на ладони. Вся, от начала до самых сараев. Сейчас фрицы выйдут на край леса, глянут вниз, и наша спасительная ложбина превратится в тир. Мы в нём будем в роли мишеней. Ползущих. С пленным на буксире.

Гришин и пулемёт — это, конечно, хорошо, но мы не знаем, сколько фрицев бегут сзади. Кто-то спрячется, когда Гришин ударит, а кто-то из засады неплохо постреляет по нашим, прости господи, задницам.

Значит, на краю их надо придержать. Хотя бы на пару минут, пока Хорёк не дотащит немца до воронки, где ложбина сужается.

— Идите, товарищ младший лейтенант, — сказал я. — До воронки и не останавливайтесь. Тут постою немного, потом догоню.

Хорёк поднял голову. В глазах у него мелькнуло что-то нехорошее. Я прекрасно понял, что именно. Красноармеец Чайка остаётся один у немецкого леса. Без присмотра. Тот самый случай, ради которого особист вообще сюда полз.

— Да на хрена мне бежать к немцам, — прошипел я. — Вы до сих пор думаете, что нас догоняют мои друзья? Сами видели и снайпера, и тех, что я сейчас положил. Странная история для диверсанта — пачками бить фрицев.

Пряхин помедлил ещё секунду. Потом кивнул, рывком поднял лейтенанта на ноги и погнал его вниз, по дну ложбины, в сторону деревни.

Я лёг за ствол ёлки. Пристроил трёхлинейку на корень. Маузер стянул со спины и положил рядом в снег: мешал.

Они появились минуты через две. Сначала один, потом сразу трое, потом ещё. Шли цепью, от дерева к дереву, грамотно, не толпой. Человек восемь. Первый уже почти дошёл до края, остановился метрах в восьмидесяти от меня. Глянул вниз, на ложбину. Вскинул руку.

— Da! In der Senke! (Вон! В ложбине!)

Ну вот и всё. Увидел.

Я выстрелил. Немец, который кричал, сломался пополам и сел в снег. Остальные попадали кто где. Затвор.

Ещё один высунулся из-за ствола, чтобы глянуть, откуда стреляют. Зря высунулся. Выстрел.

Остальные теперь лежали плотно и носа не показывали.

Я тут же откатился на три ствола левее. Дурная привычка всех молодых стрелков — бить с одного места, пока не прилетит. Через секунду по ёлке, за которой только что лежал, хлестнули сразу несколько выстрелов. Кора брызнула, с лап посыпался снег. Вовремя ушёл.

Дослал два патрона. Высунулся из-за нового ствола и выстрелил ещё раз, туда, откуда палили фрицы. Попал или нет — не разглядел, да и неважно. Сейчас мне нужно было не перестрелять их всех, а заставить лежать.

Обернулся, посмотрел вниз. Две фигуры — одна в занавеске, вторая, согнутая, в шинели — ковыляли по дну ложбины метрах в ста пятидесяти. До воронки им оставалось немного.

Пора и мне.

Подхватил маузер, перекатился через край и съехал на заднице по склону, как в детстве с горки. Внизу вскочил и побежал по дну, пригибаясь так, что в спине заломило.

Сзади, на краю леса, снова заорали. Поняли, что стрелок ушёл. Сейчас выйдут на край. И начнётся.

Началось.

Пули зашлёпали по снегу справа и слева. Вжикнуло над головой. Я упал, пополз. Ложбина в этом месте была ещё неглубокой, склоны едва прикрывали, и немцам с края леса меня наверняка видно. Плохо. Очень плохо.

И тут от сараев гулко и густо заработал пулемёт.

Гришин. Обещал причесать — причёсывает. Длинными очередями, прямо вдоль ложбины, над нашими головами, по краю леса. Пули шли выше меня метра на полтора, я это слышал по звуку: не вжиканье, а тяжёлый, рвущий воздух шелест. Только бы, мать его, не взял ниже.

Немцы такой сюрприз, судя по всему, не оценили. Карабины смолкли разом.

Я поднялся и побежал снова.

Хорька с пленным догнал ещё до воронки. Особист сидел на корточках возле склона и смотрел назад, на лес. Лейтенант лежал рядом мордой в снег.

— Цел? — бросил Хорёк, как только я оказался рядом.

— Цел.

Пулемёт у сараев смолк. Гришин менял ленту. Хорёк вдруг дёрнулся и уставился куда-то мне за плечо, вверх, на правый склон.

— Чайка, справа!

Я упал раньше, чем успел сообразить. Над головой хлопнуло. Пуля ушла в снег у самого локтя, обдав лицо ледяной крошкой. Перевернулся на спину. На краю ложбины, метрах в ста, торчала каска. Какой-то шустрый фриц, пока пулемёт молчал, выскочил из леса правее, пробежал вдоль края ложбины и залёг с фланга, туда, куда очереди Гришина не доставали.

Я выстрелил. Каска пропала. Полежал секунду, глядя в серое небо. Потом сел. Хорёк смотрел на меня. Я смотрел на Хорька. Немецкий лейтенант никуда не смотрел, он тихо подвывал и, по-моему, сильно хотел к маме.

Снова застрочил пулемёт. Мы подхватили лейтенанта под руки и рванули дальше, к воронке, а потом через неё, по самому узкому месту, где склоны почти сходились над головой. Дальше пошло легче. Ложбина углублялась, немцам с опушки нас уже было не достать, разве что миномётом. Миномётов у них, к счастью, с собой не оказалось.

Последние полсотни метров мы просто бежали. Лейтенант, похоже, окончательно смирился с судьбой и семенил сам, без понуканий.

У сарая нас уже ждали. Лопата с Кузьмичом подхватили немца, Малой чуть не обнял меня, но вовремя одумался. Гришин лежал у своего пулемёта и улыбался во весь рот.

— Ну что, студент, — сказал он. — Говорил же, не ссы. Причесал?

— Причесал, — согласился я. И только сейчас почувствовал, что колени трясутся. Тело Чайки, как обычно, решило, что ему страшно, но, к счастью, с большим опозданием.