Глава 13 · (2)

Не прошло и пяти минут, как появился комбат. Он шёл от штабной избы, прихрамывая, вместе с Лихим. Гордеев приблизился, замер. Глянул на пленного, на его серебряные погоны, на карабин у меня за спиной. Потом перевёл взгляд на Хорька. Особист стоял, тяжело дыша, в своей кружевной занавеске, уже не такой белой, как час назад.

— Язык, товарищ капитан, — сообщил Хорёк. — Артиллерийский наблюдатель. Шёл к тому месту, где рядовой Чайка положил снайпера. Снайпер, к слову сказать, мёртв. Боец не ошибся. А этот… — Особист кивнул в сторону фрица. — Это наблюдатель. Немцы протянули провод. Готовят место, чтобы оттуда корректировать артиллерийские удары по деревне.

Комбат тихонько хмыкнул. То ли удивился такой оперативности врага — не успели они по шее получить, сразу кинулись готовить ответочку, — то ли порадовался своей проницательности. Он ведь совсем недавно говорил Хорьку практически то же самое: что фрицы того и гляди полезут отбивать деревню.

— Добро, — сказал Гордеев. — Язык — это хорошо. Только вот разговаривать с ним как будем? Переводчик в бригаде, пока пришлют…

— Дык студент же у нас имеется! — радостно вылез Лопата. — Они там в институтах по-немецки шпрехают, только успевай! Правда, Чайка?

Все дружно повернулись в мою сторону. Наверное, думали, кому и куда надо успеть.

— У меня французский был, товарищ капитан! — на всякий случай тут же открестился Малой.

— Вот и молчи тогда, француз, — буркнул тихонько Лопата. — Нашёл, чем гордиться.

Философ вообще как-то искренне стал радеть за моё положение в батальоне. Видимо, счёл, что после всего случившегося мы с ним вроде как товарищи или приятели.

— Замечательная идея, — неожиданно подал голос Хорёк. — Партия ещё двадцать пятого августа тридцать второго года постановила: каждый, кто кончает школу, обязан знать иностранный язык. А у нас тут не просто школа, у нас целый студент. Да ещё отличник, насколько я понимаю. Товарищ капитан прав, ждать переводчика из бригады долго. Пусть Чайка переводит. Ты же знаешь немецкий, а, Чайка?

Особист посмотрел на меня всё с той же усмешечкой. То есть он после всего, что между нами было, от своей паранойи не отказался. Так-то я товарищу Пряхину шкуру спас. Ну что за удивительно гнилой человек, однако.

Я очень быстро принялся анализировать ситуацию. Все присутствующие продолжали пялиться на меня, надо было что-то ответить.

Насчёт того, что каждый выпускник института непременно отлично владеет немецким, Лопата, конечно, загнул. Насколько я помню, иностранный язык в довоенных институтах и правда был обязательным. Чаще всего немецкий: он считался главным языком науки и техники, на нём писали и физики, и химики, и горные инженеры. Только учили его в пределах своей специальности. Чтобы со словарём одолеть статью из немецкого журнала, а не болтать с живыми немцами. В анкетах так и писали: «читаю и перевожу со словарём». Свободно разговаривать с пленным после такой учёбы мало кто способен.

По идее, я мог бы упереться и сказать, что не знаю немецкого на том уровне, чтобы допрашивать фрица. Однако тут имелось несколько факторов.

Во-первых, комбат совершенно прав. Батальон у нас в основном сибирский: шахтёры, работяги, деревенские мужики. Четыре класса, в лучшем случае семь. Половина немецкого в глаза не видела, вторая половина знает «хенде хох» и «гутен таг». То есть в идеале переводчика надо подтягивать из бригады. Но бригада не близко. Пока Гордеев свяжется, пока пришлют толмача, пройдёт несколько часов.

Во-вторых, когда в бригаде узнают о языке, то к нам, скорее всего, отправят не переводчика, а того, кто фрица заберёт и утащит с собой в разведотдел. На кой чёрт им ждать, пока мы тут сначала побеседуем с пленным, если можно сразу допрашивать самим? Тогда я ни черта не узнаю, а мне кровь из носа надо знать, где обосновались фрицы, сколько их там человек, что планируют. Бригада где-то далеко, а мы здесь. Хотелось бы обладать всей информацией до того, как попрёт враг.

Кстати, думаю, Гордеев по той же причине не рвётся быстрее сообщать в бригаду о языке и просить переводчика. Он, как и я, понимает, что языка сразу заберут. Получится, мы жопу порвали, притащили немецкого офицера, он у нас пару часов в гостях посидит, а потом поедет в другое место. Нам потом самим придётся соображать, что к чему.

В общем-то, выходит, надо подписываться на роль переводчика, но с оглядочкой.

— Товарищ капитан, у меня немецкий только со словарём, — неуверенно произнёс я. — Читаю и перевожу, а в живом разговоре могу немного путаться.

— Словаря, извини, нету, — отрезал Гордеев. — Переводчика раньше ночи не жди. Пока за ним сани до бригады сходят, пока он по такому снегу сюда доберётся… А немец, может, к ночи уже полезет. Так что разбирай, сколько разберёшь.

— Попробую, товарищ капитан, — кивнул я и покосился на особиста.

Тот почему-то выглядел уже не таким довольным. Видимо, ожидал, что студент откажется. То есть его вопрос про язык был очередной проверкой. Вот ведь прилепился, как банный лист.

— А вы чего встали? — рыкнул Лихой на Лопату с Кузьмичом. — Цирк кончился. Марш к окопу, землю долбить. Малой, тебя тоже касается.

Философ с явной неохотой поплёлся к окопу. Ему, судя по физиономии, очень хотелось послушать, как студент будет шпрехать с фрицем. Гришин остался у сарая, при пулемёте. Немца до штабной избы довели мы с Хорьком. Комбат и ротный шли следом.

Пленного усадили на лавку у печки, руки развязали, рукавицу изо рта вынули. Гордеев сел за стол, разложил перед собой содержимое лейтенантского планшета: карту, блокнот, какие-то бумажки с печатями. Лихой пристроился у печки, крутил самокрутку одной левой рукой, ловко, будто всю жизнь так и делал. Хорёк снял наконец свою занавеску, бросил её в угол и сел у окна. Молча. Выбрал позицию наблюдателя.

По идее, всё верно. Епархия энкавэдэшников — шпионы, предатели и прочие враги народа, а не язык, которого взяли тут же, на передовой. Нет, сам Хорёк, думаю, с огромным удовольствием побеседовал бы с артиллеристом, но в присутствии комбата лезть с вопросами Пряхину не по чину. Вот он и сидит. Ждёт своей очереди.

Я встал у стола, рядом с комбатом.

Пленный оказался совсем молодым. Лет двадцать пять, не больше. Длинный, худой, нос с горбинкой, щёки обморожены до красных пятен. На запястьях темнели полосы от провода. Немецкий полевой провод, если разобраться, штука универсальная. Хоть для связи, хоть для чего другого. Сидел лейтенант прямо, держал спину, но пальцы на коленях то и дело сжимались в кулаки и разжимались снова.

— Спроси, как зовут, — сказал Гордеев. — Какая часть.

Я спросил. Медленно и коряво.

Это, кстати, та ещё задачка — хреново говорить на языке, который знаешь почти как родной. Показывать реальный уровень знаний было бы глупо, вот и старался выглядеть не шибко умным. Студент Чайка знать немецкий слишком хорошо не должен. Он же не на инязе учился. По-моему… Думаю, будь это языковой факультет, его бы отправили служить в другое место, вряд ли в пехоту.

При этом понимал: коверкать слова можно. Смысл — нет. От того, что скажет немец, зависит, доживёт ли рота до завтрашнего обеда.

— Ви… хайсен… зи? — выдавил я. И подумав, добавил: — Унд… вельхе… айнхайт?

Немец посмотрел на меня как на говорящую лошадь. Потом медленно и чётко, как маленькому, ответил:

— Leutnant Werner Haas. Name und Dienstgrad. Mehr sage ich nicht. (Лейтенант Вернер Хаас. Имя и звание. Больше ничего не скажу.)

— Говорит, лейтенант Вернер Хаас, — перевёл я. — Больше, говорит, ничего не скажет.

— Не скажет, значит, — вдруг подал голос Хорёк от окна.

Он поднялся, подошёл к столу и вытащил из-за пазухи клеёнчатый блокнот егеря. Раскрыл на последней странице, положил перед немцем. Прямо под нос. Рядом положил солдатскую книжку егеря с фотографией.

— Переведи ему, Чайка. Это записи его товарища, который наших красноармейцев убивал исподтишка. Не в бою, а под прикрытием ёлочки. Тридцать один боец у него вот здесь записан. Последнего этот гад убил сегодня утром. Рябов мужик был со стержнем, в лобовой стрелок умылся бы кровью. Шахтёр, у него дома трое детей остались. — Голос у Хорька был спокойный, ровный, даже ласковый. — И скажи ему, что я сейчас возьму этого «херра» за шиворот и выкину его за дверь. Отдам роте, в которой Рябов служил. Пусть они с ним поговорят. А мы все тут посидим, подождём.

Гордеев покосился на особиста. Брови у комбата чуть дёрнулись вверх, но осекать Пряхина он не стал. Только откинулся назад и сложил руки на груди. Мол, давай, показывай, что умеешь.

Разрешения у комбата Хорёк, конечно, не спросил. Ему и не надо. Особист батальону не подчиняется. Над ним свой особый отдел бригады, а дальше свой наркомат, со своими начальниками и своими порядками. По званию младший лейтенант госбезопасности примерно ровня армейскому старшему лейтенанту, то есть капитану он вроде как младший. Только вертикаль у них разная. Командовать особистом Гордеев права не имеет. Как, впрочем, и особист капитаном. Вот и живут, как два кота на одной крыше: друг друга терпят, но спиной не поворачиваются.

Про троих детей у Рябова, кстати, я слышал впервые. Подозреваю, Хорёк придумал этот факт только что. Но звучало убедительно.

Переводил я слова особиста долго, мучительно, путая падежи и подбирая нужные формулировки. Немец, однако, всё понял прекрасно. Особенно последние предложения. Смотрел он не на меня, а на блокнот. На ровные столбики чёрточек. Губы у него побелели.

— Тридцать один… — сказал Хаас по-немецки. Помолчал. Потом поднял глаза на Хорька. — Was wollen Sie wissen? (Что вы хотите знать?)

Я перевёл.

Хорёк кивнул, будто ничего другого и не ожидал, вернулся к окну.

Дальше пошло быстрее. Гордеев спрашивал, я переводил, немец отвечал. Сначала коротко, потом всё охотнее. Видимо, решил, что раз уж начал, нет смысла тормозить. Я переводил его ответы медленно, с запинками, иногда переспрашивал «вас?» и «битте, лангзам», хотя прекрасно понимал каждое слово с первого раза. Фриц терпеливо повторял.

Картина складывалась паршивая. На мыске, под вывороченной елью, Хаас должен был устроить наблюдательный пункт батареи. Той самой батареи, у которой позавчера мы отобрали три гаубицы. Своих гаубиц у неё теперь осталось мало, зато ей придали миномёты. Завтра на рассвете на Дуброву пойдёт батальон. Возьмут деревню, отобьют гаубицы и откроют дорогу дальше, на Холм. Наблюдатель на мыске должен был корректировать огонь, пока пехота идёт через поле.

— Сколько их? — спросил Гордеев. — Пехоты сколько? Чем вооружены?

Я перевёл. Хаас пожал плечами.

— Ein Bataillon. Dreihundert Mann, vielleicht etwas mehr. Maschinengewehre, Granatwerfer. Und unsere Batterie. (Батальон. Человек триста, может, чуть больше. Пулемёты, миномёты. И наша батарея.)

— Когда? — продолжал наседать комбат, и я, соответственно, вместе с ним.

— Feuerschlag um sechs. Um sechs Uhr zwanzig geht die Infanterie los. (Огневой налёт в шесть. В шесть двадцать пехота пойдёт.)

В шесть — это по немецкому времени. Фрицы и здесь, на Ловати, живут по берлинским часам. По-нашему, значит, в семь. Как раз начнёт сереть.

Батальон. Человек триста. Звучит не так уж страшно, у нас ведь тоже батальон. Проблема в том, что в нашем на бумаге одно количество людей, а в реальности совсем другое. В роте Лихого восемнадцать штыков осталось из ста двенадцати. Соседям, судя по всему, досталось чуть меньше, но всё же на полный состав тоже рассчитывать не приходится.

И тут ещё одна проблема. Фриц рассказывает, что знает. А знает он свою батарею, свои цели. Количество назвал нам приблизительно, их план наступления тоже. Очень размыто выглядит этот рассказ. Что двинется левее и правее, фрицу на самом деле никто не докладывал. Тут хоть убей гада, он большего не скажет.

А вот моя память очень чётенько говорит, что немцы уже месяц ломятся к своим в Холм, и Дуброва у них прямо на дороге. Так что они постараются эту атаку организовать по уму. А по уму — это значит убрать на хрен с дороги всё, что мешает. То есть наш батальон.

Гордеев слушал и мрачнел. Он тоже всё прекрасно понимал. Потом развернул немецкую карту. Дуброву на ней я узнал сразу. Ложбина. Мысок. Стрелки. Красным карандашом — наши окопы, крестики на месте изб, отдельный кружок у гаубиц.

— Твою мать… — тихо сказал комбат, ни к кому не обращаясь, затем повернулся к ротному. — Лихой, дуй к своим. Окоп с краю до ночи довести до ума. И скажи адъютанту, пусть остальных ротных ко мне соберёт. Через полчаса. А я к связистам пока. Нужно сообщить в бригаду. Если наша артиллерия с утра пройдётся по опушке, пока фрицы в лесу кучкуются, — ещё повоюем. Если нет — нам их тут не удержать.

Ротный сунул недокрученную самокрутку за ухо и вышел. Гордеев ещё раз глянул на карту, свернул её, спрятал за пазуху и двинул следом. У двери обернулся:

— Пряхин, заканчивайте тут. Потом немца — под охрану. Бригада его к себе затребует, отправим.

Дверь хлопнула. В избе остались мы трое. Немец, Хорёк и я.

Хорёк какое-то время молчал. Смотрел в окно, на улицу, где бегали бойцы. Потом повернулся ко мне.

— Спроси у него, Чайка, — сказал особист, не повышая голоса, — знает ли он обер-лейтенанта Бреннера.

Внутри у меня что-то неприятно ёкнуло. Будто ногой в темноте не нашёл ступеньку.

Перевёл. Медленно, по-школьному.

Хаас оживился. Даже выпрямился на лавке. Видно, имя было ему хорошо знакомо и вызывало какие-то сильные эмоции.

— Brenner? Natürlich. Er war unser Beobachter, vor mir. Vorgestern Nacht hat er uns am Telefon gemeldet, die Russen seien höchstens fünfzehn Mann, alle verwundet, bei den Haubitzen verkrochen. Feuer einstellen bis zum Morgen, hat er gesagt. Und am Morgen… — Лейтенант дёрнул щекой. — Es stellte sich heraus, dass es gar nicht fünfzehn waren, sondern mehr. Und alle waren auf unseren Angriff vorbereitet. Unser Hauptmann sagt, das war nicht Brenner. Oder die Russen hatten ihm eine Pistole an den Kopf gehalten. Brenner hätte so etwas nie gemeldet. Wo ist er? Lebt er?

(Бреннер? Конечно. Он был нашим наблюдателем, до меня. Позавчера ночью доложил нам по телефону, что русских не больше пятнадцати, все ранены, забились к гаубицам. Сказал прекратить огонь до утра. А утром… Оказалось, что вовсе не пятнадцать человек, а больше, и все они готовы к атаке. Наш гауптман говорит, это был не Бреннер. Или русские держали пистолет у его головы. Бреннер никогда бы такого не доложил. Где он? Он жив?)

— Говорит, Бреннер был их наблюдатель, — медленно перевёл я. — До него. Хороший офицер. Спрашивает, жив ли он.

Хорёк не шелохнулся. Только чуть склонил голову набок, как собака, услышавшая в траве шорох.

— Коротко у тебя выходит, Чайка, — сказал Пряхин тихо. — Он полминуты говорил. Я там слово «телефон» слышал. И «руссен». — Особист встал, подошёл к столу, опёрся на него обеими руками, прямо напротив меня. — Переводи. Слово в слово.

Секунды две я молчал. Больше нельзя: на третьей это уже будет выглядеть как раздумье. А раздумывать в сложившейся ситуации студенту вроде как ни к чему.

Соврать ещё раз? Хорёк уловил суть про «телефон» и «руссен». Немецкий у особиста, может, слабенький, но знакомые слова и цифры он разберёт. А главное, рано или поздно этого лейтенанта заберут в бригаду. Там переводчик, протокол, всё по форме. Протокол Хорёк прочтёт, к гадалке не ходи. И сравнит. Тогда объяснять придётся уже не короткий перевод, а кое-что посерьёзнее.

Значит, надо говорить правду. Почти всю. Тем более что сама по себе она на меня не указывает. Кто-то звонил на батарею от имени Бреннера. Кто — немец не знает.

— Так он же тараторит, товарищ младший лейтенант, — пробормотал я и виновато поскрёб затылок. — Половину не разобрал. Сейчас переспрошу.

Повернулся к немцу.

— Битте… лангзам. Нох айнмаль. Бреннер. Телефон.

Хаас вздохнул, как учитель над безнадёжным учеником, и повторил. Медленно, по кусочку, чуть ли не по слогам. Я переводил за ним с теми же запинками, как последние полчаса:

— Говорит… позавчера ночью Бреннер звонил. По телефону. Сказал, русских пятнадцать. Не больше. Все раненые. Сидят у пушек. Сказал, не стрелять до утра. А утром оказалось… что нас больше. И что мы их ждали. Их капитан говорит, это был не Бреннер. Или Бреннеру… пистолет к голове приставили.

Немец помолчал, а потом вдруг сам, без всяких вопросов, выдал:

— Die Leitung hat gerauscht, die Stimme konnte man kaum erkennen. Aber das Deutsch war sauber. Ohne jeden Akzent. Wie bei einem von uns. Deshalb hat der Hauptmann ja zuerst geglaubt.

— Говорит… связь плохая была. Шумело, — перевёл я. — Голос не узнать. Но говорил чисто. Без акцента. Как немец. Потому их капитан сначала и поверил.

Хорёк снова отошёл к окну. Постоял, глядя на улицу.

Я прекрасно понимал, что сейчас творится у него в голове. Бреннер задушен грамотно, на сеновале лежал немецкий аппарат. Его связисты ещё вчера нашли, когда с проводом разбирались. Я слышал. Кто-то развёл фрицев, и они пошли в атаку, искренне полагая, что столкнутся с кучкой вымотанных русских. Вроде бы всё понятно. Кроме одного факта.

Тот, кто звонил, работал на нас. Сначала лишил немецкую батарею связи, а утром фрицы полезли за лёгкой добычей и получили по зубам. Немецкий шпион такой услуги Красной армии не окажет. А советский боец, который говорит по-немецки как немец и душит офицеров проводом, — это уже из какой-то совсем другой оперы.

Хорёк помолчал секунд пять, потом велел:

— Скажи ему, что Бреннер мёртвый.

— Бреннер… тот, — «обрадовал» я фрица.

Хаас закрыл глаза. Губы у него шевельнулись, но слов я не разобрал. Молился, может. Или ругался. Чёрт его разберёт.

Хорёк развернулся, пошёл к двери, открыл её.

— Часовой!

В избу сунулся боец с винтовкой.

— Немца — под замок, — приказал Пряхин. — В баню. Глаз с него не спускать.

Хаас поднялся сам, не дожидаясь перевода. Понял, о чём идёт речь. Направился к выходу. Хорёк пропустил фрица, обернулся, посмотрел на меня мрачным взглядом и сказал без всяких усмешек:

— Плохо ты, Чайка, по-немецки говоришь. Так плохо, что прямо даже хорошо.

Затем переступил порог и тоже вышел на улицу.