Глава 14

Из избы я вышел не сразу. Постоял минут пять, подождал. Выскакивать следом за Хорьком не хотелось. Ещё решит, что студент рванул оправдываться.

«Так плохо, что прямо даже хорошо»… Какой смысл особист вложил в эту фразу, гадать можно до морковкиных заговен. Однозначно можно сказать лишь то, что Пряхин сообразил — студент понимает больше, чем переводит. Вопрос в том, какие выводы он из этого сделает. Радует одно: при том раскладе, который получился с Бреннером и фрицами, в предатели меня записать точно не получится.

Ладно. С Хорьком разберёмся потом. Сейчас имелось дело поважнее.

Стянул с плеча маузер, открыл затвор. Один патрон в стволе, три в магазине. Всё. Четыре выстрела на завтрашний день, а день этот обещает выдаться очень напряжённым.

Подсумки егеря так и остались на покойнике. С мыска мы уходили бегом, с пленным на буксире и фрицами на хвосте, тут уж не до хозяйства. Хорёк успел выгрести у снайпера документы, я прихватил карабин, на этом сбор трофеев закончился.

Можно, конечно, плюнуть на всё и воевать трёхлинейкой Рябова. Патронов к ней в батальоне сколько угодно. Только трёхлинейка без оптики. А на маузере стоит четырёхкратный «Цейсс», с которым завтра я смогу разглядеть, у кого из фрицев серебро на погонах, а кто тащит на горбу пулемёт. Перекинуть прицел на нашу винтовку не выйдет: кронштейны егерь подгонял под свой карабин. Значит, нужны немецкие патроны. Семь девяносто два.

Где их взять, тоже понятно. У Гришина. Немецкий пулемёт использует ровно тот же патрон, что и немецкая винтовка. Фрицы — народ практичный, под каждую железку отдельный калибр не придумывают. Сложность в другом. Над пулемётными лентами, добытыми потом и кровью, Гришин трясётся, как Кощей над златом. Просто так не отдаст.

И провернуть всё надо быстро. Утром комбат снял меня с постов и работ, но приказ этот действовал ровно до смерти снайпера. Сейчас стрелок лежит под ёлкой, задача выполнена. Как только Лихой об этом вспомнит, особая задача кончится и начнётся обычная военная рутина.

Закинул карабин обратно за спину и вышел на крыльцо.

Батальон готовился к завтрашнему дню. Без суеты, но плотно, как готовятся люди, которым сказали: ну что, ребятушки, скоро придёт злой фриц и будет пытаться нас убить. Хотя толком никто, кроме комбата, Лихого, Хорька и меня, пока ничего не знал. С остальными ротными Гордеев ещё не говорил. Однако бойцы — народ простой, сообразительный, сразу улавливают, куда дует ветер. Особенно когда к штабу на глазах у всех приводят пленного офицера, а потом комбат выходит из избы мрачнее тучи и хромает к связистам чуть ли не бегом.

За штабной избой дымила кухня. Старшина подгонял повара: обед велено раздать засветло. Правильно. Кто знает, когда ещё удастся поесть.

Связисты продолжали тянуть провода, теперь от штаба. Три штуки, к каждой роте своя. Один разматывал катушку, второй цеплял провод на колышки вдоль плетней, чтобы не путался под ногами. Вчера телефон в Дуброве имелся только у комбата, для связи с бригадой. Сегодня Гордеев, похоже, решил: бегать завтра с донесениями под огнём — удовольствие сомнительное. И посыльных быстро перебьют, и время потеряешь.

В перевёрнутом окопе обосновалась пулемётная рота. Командир взвода, мужик в годах, в полушубке, сидел на дне окопа с фанеркой на коленях и что-то на ней чертил. Наводчик глядел сбоку от бойницы, не высовываясь, и диктовал: мысок — четыреста, воронка на тропе — двести пятьдесят, край ложбины — триста.

Ясно. Карточку огня составляют. Ориентиры, дальности, сектора. Утром прикидывать на глаз будет некогда, а тут глянул в фанерку, выставил прицел и бей. Командир пулемётчиков, видать, воюет не первый месяц.

На задворках миномётчики долбили ниши под ящики с минами. Ефимов крутился рядом и активно пытался принимать участие, хотя, судя по хмурым лицам миномётчиков, никто его об этом не просил.

У гаубиц тоже наметилось шевеление. Лейтенант из бригадного дивизиона, тот самый, с обмороженным носом, гонял своих артиллеристов: снег от станин откидать, корзины пересчитать, чехлы со стволов снять. Интересно. То ли увозить собираются, то ли решили, что немецкие снаряды не должны лежать без дела. Лопата насчитал сорок корзин, шесть мы потратили на фугасы. Значит, тридцать с лишним. Неплохо…

Проблема только в одном: в ближнем бою от гаубиц толку нет. До опушки, где мы встретились с фрицами, от наших окопов метров четыреста. Пятнадцатисантиметровый снаряд на таком расстоянии накроет осколками и немцев, и нас заодно. Бить можно только вглубь леса, туда, где фрицы будут собираться перед атакой. Надеюсь, комбат сообразит, как использовать эту козырную карту.

Справа, по огородам, соседняя рота углубляла немецкие ходы сообщения. Людей там было побольше, чем у Лихого. Ненамного, но побольше. А мимо колодца топала колонна. Третья рота, судя по числу, самая целая в батальоне. Шла на противоположный край деревни, туда, откуда вчера нам в тыл зашли немецкие пушкари. Комбат, похоже, сделал правильные выводы. Дуброву можно обойти, и фрицы об этом прекрасно знают.

Если сложить всё, что я видел, батальон наш выглядел следующим образом. Три стрелковые роты, из которых наша самая потрёпанная. Пулемётная рота с «максимами». Миномётчики. Три гаубицы, судьба которых пока непонятна. Плюс связисты, повара, санитары. Человек триста, если считать с кашеварами. Штыков, которые завтра будут лежать в окопах и стрелять, дай бог две сотни.

Немцев, по словам Хааса, столько же. Только отдохнувших и с батареей за спиной. Арифметика паршивая. Хотя и не безнадёжная. Сидеть в окопе и отбиваться всегда легче, чем идти на этот окоп через поле. Другой вопрос: когда атакуешь, то двигаешься вперёд, когда защищаешься — сидишь на месте. К тем фрицам, которых мы пинком под зад отправим восвояси завтра, присоединятся новые. А я очень надеюсь, что отправим.

Окоп роты Лихого тянулся от ложбины к крайним сараям. Бондаренко ходил вдоль него с ломом и показывал, где углублять. Кузьмич с Лопатой долбили ячейки, Малой выкидывал наверх мёрзлые комья. Медведь таскал от полуразваленного сарая брёвна, по два за раз, и складывал их у угла, где ложбина выходила к деревне. Остальные тоже были при деле.

Стоило мне приблизиться, сразу уткнулся в Лихого. Он как раз выбирался из окопа. Видать, шёл к штабу, на совещание ротных. Глянул на меня, хотел что-то сказать, но махнул рукой и двинул дальше. Очень хорошо. Минут двадцать, значит, у меня есть.

Гришин устраивался у того самого сарая, откуда прикрывал нас в ложбине. Брёвна Медведя шли как раз ему, на перекрытие. Сам пулемётчик сидел на ящике, разложив на коленях ленту, и протирал тряпкой патрон за патроном. Пулемёт стоял рядом, на бревне, укрытый плащ-палаткой. Как барышня шалью.

— Здорово, Гришин, — сказал я.

— Ну здорово. — Пулемётчик даже головы не поднял. — Чего надо?

— С чего ты взял, что мне что-то надо?

Гришин оторвался от своего дела, посмотрел на меня, усмехнулся.

— Так ты, студент, если появляешься, непременно что-то происходит. Несколько дней воюешь, а уже, гляди, какая вокруг тебя суета.

Он помолчал, затем перевёл взгляд на карабин за моим плечом, прищурился:

— Ага. Ясно. Патроны.

Сообразительный. Это хорошо, объяснять долго не придётся. И плохо: торговаться будет до последнего.

— Немецкие же, — кивнул я на ленту. — У твоей машинки такие же.

— Такие же, — согласился Гришин. — И чего?

— Поделись. Штук тридцать.

Гришин прижал ленту к груди. Обеими руками. Как мамаша младенца, которого вот-вот утащат цыгане.

— Тридцать⁈ Ты, студент, совсем умом тронулся? Мне патроны никто не подвезёт. «Максимам» вон из бригады цинки тащат, а моей немке — шиш. Что у фрицев отнял, то и сгодилось. А она знаешь какая прожорливая. Вон, как наш Соломин, когда ему каши насыпают в котелок. Пара взмахов ложкой — и котелок уже пустой. Так и моя фрау. Одна очередь — и полленты как корова языком слизала.

— Я всё слышу, — прогудел Медведь, сбрасывая у сарая очередные брёвна. — В здоровом теле здоровый дух. Зато я немецкий пулемёт бабой не называю. А ты ему вообще имя дал. Марта…

Медведь басовито засмеялся.

— Марта… — повторил он. — Ещё женись на нём, дурной.

Ну вот, теперь и с Медведем познакомился. Соломин он, оказывается.

— Техника, она любит вежливое обращение, — ничуть не смутился Гришин. — Что наша, что немецкая. А Марта не виновата, что у неё хозяева такие сволочи.

Медведь остановился, посмотрел на Гришина, хмыкнул и пошёл за новыми брёвнами.

— Слушай, понимаю, ситуация сложная, — начал я с другого боку. — Но у тебя скоро будет возможность пополнить запасы. Завтра, глядишь, фрицы всё сами принесут. И ленты, и коробки. Как атака начнётся, гаси их по полной программе, я помогу собрать всё, что надо.

— Это если отобьёмся, — мрачно заметил Гришин.

— А если не отобьёмся, патроны тебе всё равно без надобности, — парировал я.

Гришин прищурился. Посмотрел на меня с подозрением, будто пытался понять, шучу или нет. Потом фыркнул и покачал головой.

— Ну ты, студент, и утешил. Спасибо, родной. Прям на душе полегчало. — Он вздохнул. — Ладно. Десяток.

— Двадцать пять.

— Пятнадцать, и вали отсюда.

— Двадцать. И мои наркомовские сегодня — твои.

Гришин задумался. Секунд на пять. Судя по физиономии, внутри у пулемётчика шёл нешуточный бой.

— Все наркомовские? — уточнил он.

— Все.

— Двадцать, — сдался Гришин. — Только трассеры не проси. Не дам. Я по ним поправку беру.

— Да мне они и даром не нужны.

Чистая правда, между прочим. Трассер для снайпера — всё равно что фонарик на лбу. Сам свою позицию показываешь.

Гришин отщёлкнул от ленты хвост и принялся выдёргивать патроны из звеньев. По одному, с таким лицом, будто провожал на фронт родню.

— Фриц-то чего, раскололся? — спросил он, не отрываясь от дела.

— Ротный скажет, — тактично ответил я. Не моё дело доносить красноармейцам то, что должен рассказать им Лихой.

— Ишь ты. Секреты у него. — Пулемётчик хмыкнул. — Да и так понятно. Что ж мы, дураки, что ли? Ждём в гости этих гадов.

Я забрал патроны, пересчитал. Добил магазин маузера, остальные рассовал по карманам шинели. Итого двадцать четыре. Не густо. Но если стрелять с умом, на завтра хватит. Трёхлинеечка родная тоже под боком. Буду как ковбой, с обеих рук.

Подумал, не удержался и хохотнул вслух. Надо же, какая чушь приходит в голову.

— Чайка! — гаркнул из окопа Бондаренко. — Ты чего там гогочешь? Хорош лясы точить! Лом в руки и марш сюда!

Ну вот. Про это и говорил. Военная рутина, мать её так.

Лом Бондаренко вручил мне лично. Из рук в руки, с таким видом, будто выдавал орден. Показал место: последняя ячейка у сараев и рядом ниша под гранаты. Потом постоял, посмотрел, как я примеряюсь, крякнул и потопал дальше вдоль окопа, гонять остальных.

Я глянул на лом в своих руках, мысленно усмехнулся. Вот как выходит. Думал, ничего такого мне больше не светит. Ан нет. Вот она, родная армия, хоть и образца 1942 года. Взялся за дело.

Земля промёрзла на полметра, не меньше. Сверху снег, под ним корка, а дальше сплошной камень. Лом отскакивал со звоном и неприятно отдавал в ладони, которые у меня и без того саднили со вчерашнего. Отбивал по куску величиной с кулак, Малой выгребал крошево лопаткой и швырял на бруствер. Через десять минут спина под шинелью взмокла, через двадцать я уже искренне ненавидел и этот окоп, и лом, и лично Бондаренко.

Лихой, надо отдать ему должное, придумал всё толково. Окоп не углубляли сплошняком, на это ушла бы неделя. Долбили ячейки там, где завтра встанут стрелки, а между ними ниши под гранаты и патроны. От окопа к сараям ротный велел прокопать ход сообщения. Неглубокий, по пояс, зато раненых можно вытаскивать и патроны подносить, не высовываясь. Видно, что Лихой уже прокрутил завтрашний день в голове. Причём в самом паршивом варианте.

Минут через сорок Бондаренко объявил перекур. Кузьмич тут же подсел ко мне и кивнул на карабин, прислонённый к стенке ячейки.

— Покажь-ка, студент.

Протянул ему оружие. Кузьмич взял его, как часовщик берёт в руки чужие часы. Неторопливо, с профессиональным интересом. Повертел, заглянул в прицел, постучал ногтем по кронштейну. Хмыкнул.

— Ишь ты. Не заводская работа, — сказал он. — Руками подгоняли. Видишь, тут припилено, тут подложено. Мастер делал. У нас на заводе за такое либо премию дали бы, либо по шее. Смотря кто б заметил. Эх… Хорошая вещь.

Кузьмич вернул карабин и вздохнул.

— Только отберут её у тебя, студент. Как пить дать отберут. Увидит кто из начальства, понравится — и поминай как звали. Скажут, не положено рядовому трофейную оптику таскать. А потом этот прицел у какого-нибудь майора в землянке на гвоздике висеть будет. Для красоты.

Тут Кузьмич, конечно, прав. Снайперских винтовок в войсках сейчас кот наплакал, а уж охотничий четырёхкратный «Цейсс» любое начальство с руками оторвёт. Значит, надо сделать так, чтобы начальство захотело оставить его именно мне. А для этого, ясен хрен, нужен результат. Завтра.

— И смазку с затвора сними, — наставительно добавил Кузьмич. — Как с той, рябовской.

— Обязательно сниму, — успокоил я наставника.

Кузьмич одобрительно кивнул. Мол, учишься, студент, глядишь, и выйдет из тебя толк.

Перекур уже заканчивался, когда к сараю Гришина подошли трое. В маскхалатах. В настоящих, белых, сшитых по росту, с капюшонами, а не в кружевных занавесках из ближайшей избы. Оружие обмотано бинтами, на ремнях ничего не болтается, валенки подшиты. Двое остановились у стены сарая, третий, невысокий и жилистый, с биноклем на груди, лёг за угол и принялся разглядывать ложбину.

— Видал… — тихонько высказался Кузьмич. — А мы, значится, как просили маскировку, нам шиш выписали.

— Так то разведчики, — вылез Лопата. Он успел уже потрындеть с Малым и переместился к нам. — Батальонные. Гляди, как стоят.

Я молча наблюдал за троицей в маскхалатах. Лопата прав, на самом деле разведчики. Видно сразу. По тому, как стоят: спиной к стене, лицом к полю. По тому, как держатся. Не курят, не топчутся на месте, не болтают. Даже к своему командиру обращаются вполголоса и коротко: «товарищ младший лейтенант».

Взводный изучал ложбину минут пять. Потом переключился на опушку. Потом снова перевёл бинокль на ложбину. Затем что-то спросил у Гришина. Тот пожал плечами и ткнул пальцем в мою сторону.

— Вон студент, — ответил пулемётчик. — Он с особистом по ней ползал, у него и спрашивайте.

Младший лейтенант поднялся, отряхнул снег с колен и подошёл к моей ячейке. Лицо обветренное, нос облупился, глаза цепкие. Взгляд характерный, как у охотника или у того, кто много лет выслеживает кого-нибудь.

— Ты, говорят, по ложбине к лесу ходил? — спросил командир разведчиков.

— Ходил — громко сказано, — ответил я. — Ползал, товарищ младший лейтенант. Туда и обратно.

— Как там?

— Да как обычно. Снег глубокий. Сверху наст, локтем проламывается, хрустит на всю округу. Метрах в восьмидесяти воронка, где вчера наши снаряды взрывались.

— Ясно. — Взводный помолчал. — А с опушки ложбину видно?

— Видно, товарищ младший лейтенант. Всю. Мы когда обратно бежали, по нам оттуда до самой воронки били.

Разведчик кивнул. Видимо, услышал, что хотел. Повернулся было уходить, потом остановился, снова посмотрел на меня.

— Слыхал, ты по-ихнему балакаешь? — спросил он.

Лопата растрындел, не иначе. Похоже, полбатальона просветил, какой у нас в роте студент учёный.

— Со словарём, товарищ младший лейтенант, — отчеканил я.

— Со словарём… — хмыкнул разведчик. — Мне бы и со словарём сгодился. Ночью в лесу фриц окликнет, а у меня ни одна душа ответить не может.

Сказал и ушёл. Двое других двинули следом, молча. Толковые ребята.

Лихой вернулся часа через полтора. Мрачный, сосредоточенный. Собрал всех у сарая, кроме часовых. Встал так, чтобы видеть каждого, пристроил поудобнее руку на перевязи и сразу перешёл к делу.

— Значит, так. Завтра фриц пойдёт в атаку. Они уже знают, что мы снайпера их сняли и офицера утащили, но комбат уверен: свои планы гады менять не станут. Ждём гостей утром. Пойдёт целый батальон. Плюс у них стоит батарея. Действовать будут как обычно. Сначала долбить снарядами, потом попрёт пехота.

Лихой замолчал. Бойцы стояли мрачные, тихие. Только Малой несколько раз шмыгнул носом.

— Батальон… — протянул Лопата, затем оглянулся назад. — И мы у них на пути первые, можно сказать. Это ж сколько на каждого выходит, товарищ лейтенант?

— На тебя лично, Иванченко, штук двадцать, — без тени улыбки ответил ротный. — Остальным поменьше. Ты у нас самый разговорчивый, вот и заговоришь их до смерти.

Кузьмич тихонько хохотнул. Лопата обиженно засопел, но всё равно продолжил:

— А наши пушки, товарищ лейтенант? Бригада подсобит?

— Комбат с бригадой торгуется. Чего выторгует, скоро узнаем, — сухо ответил ротный.

В общем-то, дело понятное. У бригады есть свой артиллерийский дивизион. Стоит он далеко в тылу, и для него что опушка, что лес за ней — цель самая обычная. Только снарядов этой зимой не хватает всем, их выдают чуть ли не поштучно. Батальонов в бригаде несколько, огня просит каждый. Вот Гордеев и доказывает, что тратить снаряды надо именно на Дуброву.

Козырь у комбата, кстати, имеется хороший. Пленный рассказал, когда фрицы пойдут и откуда. По такой цели бить не жалко: каждый снаряд ляжет туда, где немцы будут стоять толпой. Есть и второй вопрос — трофейные гаубицы. Числятся они теперь за бригадой, и пальнуть из них без разрешения бригадного начальства комбат не может. Так что торговаться ему есть о чём.

Лихой обвёл нас взглядом.

— Теперь по делу. К шести утра чтоб в избах не осталось ни одной живой души. У фрицев каждая наша изба на карте крестиком помечена. По ним утром и ударят. Сидим в окопе. Раненых — по ходу к сараям. Кузьмич, это твоя задача, понял? С ранеными.

— Опять я? — вздохнул Кузьмич.

— Опять ты. У тебя опыт. — Ротный посмотрел на Гришина. — Ты держишь ложбину. Фрицы её теперь знают. Видели сегодня, как по ней наши герои с языком улепётывали. И ещё. Ночью через нас пойдёт батальонная разведка. В лес, по ложбине. Туда и обратно. Пароль «Затвор», отзыв «Тула».

Кузьмич при слове «Тула» довольно подкрутил ус. Будто пароль специально под него придумали.

— А ежели они фрицев на хвосте приведут, товарищ лейтенант? — поинтересовался Гришин.

— Отличишь, — отрезал Лихой.

Ротный помолчал, потом посмотрел на меня.

— Тебя, Чайка, разведчики с собой просили. Ихний взводный прямо у комбата и спросил: дайте, мол, студента, который по-немецки шпрехает, ночью сгодится. Комбат не дал. Сказал: студент наш по-немецки туго разговаривает, сам слышал, как он с фрицем мучился. Окликнет разведчиков часовой, а наш переводчик ему: «Битте, лангзам». Всю группу и положат. Да и вернутся разведчики или нет, бабка надвое сказала. А завтра ты комбату живой нужен. А ещё…

Ротный хмыкнул:

— Комбат сказал, что бригада людей с языком по всем батальонам ищет. Разведотдел запросы шлёт. Своих немцев ещё осенью из армии повычистили, теперь хоть объявление в газете давай. Вот знал бы ты немецкий, Чайка, получше, глядишь, ценным кадром стал бы.

Сказал он это вроде в шутку, только посмотрел очень серьёзно. Долго, внимательно, будто прикидывал что-то своё. Потом отвернулся.

— Всё. По местам. Через полчаса обед.

Бойцы разошлись. Я вернулся к ячейке и снова взялся за лом. Но слова ротного упорно сидели в голове занозой.

Своих немцев, значит, вычистили. Логично, если подумать. Сорок первый год, враг у Москвы, кому охота держать на передовой человека с фамилией Шмидт. А теперь выясняется, что воевать с немцами, не понимая по-немецки ни слова, тоже не очень удобно. Где-то в разведку пойти, где-то пленного допросить надо. Немецкий в Красной армии сейчас — товар дефицитный. Как сахар. Как валенки нужного размера.

Этот самый дефицит у меня имеется. Немецкий такой, что любой берлинец позавидует. А я старательно изображаю недоучку. И вот вопрос: не пересмотреть ли мне свою тактику?