Глава 15

Обед, как и обещал старшина, раздали засветло. Кулеш с салом, такой, что ложка стоит, и по ломтю хлеба на брата. Ели прямо в окопе, кто на корточках, кто стоя, привалившись к стенке. Котелки на морозе парили, и над нашим краем Дубровы повисло белое облачко, будто там затеяли топить баню.

Медведь, он же Соломин, управился первым. Пара взмахов ложкой — и котелок пустой. Гришин, надо признать, ни капли не соврал.

Потом старшина начал раздавать наркомовские. Отпускал он их, как и прежде, на списочный состав, так что норма вышла щедрая. Я дождался своей кружки, поднялся и двинул к сараю, где на корточках устроился Гришин.

Подошёл, протянул пулемётчику кружку:

— Держи. Как договаривались.

Гришин принял её двумя руками. Посмотрел на содержимое, потом на меня.

— Слово держишь, студент, — сказал он с уважением. — Молодец.

— Это что ж делается… — Лопата аж ложку опустил. — Свои кровные наркомовские за здорово живёшь! За что, студент?

— За патроны, — коротко ответил я.

— Тю… — философ махнул ложкой. — За патроны! У нас в деревне мужик за патроны однажды…

— Ешь, Иванченко, — оборвал его Кузьмич. — Остынет.

Гришин немного отпил, крякнул, а остаток бережно перелил во фляжку. На утро, для сугреву. Мудрое решение.

Наркомовских, кстати, было совершенно не жаль. Мне водка сегодня всё равно ни к чему. Голова завтра нужна ясная. Да и тело у Чайки к спиртному, подозреваю, непривычное. Студент, отличник, мамин сын. С трёх норм его к утру можно хоронить и без всякого фрица.

Когда стемнело, Бондаренко разогнал бойцов, кроме часовых, по избам. Греться и спать, пока можно. Через несколько часов, соответственно приказу ротного, тёплые избушки придётся покинуть и перейти в окопы.

Мы дружно отправились в дом, который ближе всех к ложбине. Красноармейцы повалились на пол кто куда. Гришин уснул первым. Лопата ещё пытался рассказывать Малому про какую-то тётку из соседнего села, но с каждой фразой всё тише, пока не захрапел прямо посреди своего повествования.

Мне спать не хотелось. Да ещё вспомнил про письмо, которое в первый день нашёл в кармане гимнастёрки. Решил: самое время прочесть.

На столе коптила лампа из снарядной гильзы. Огонёк крохотный, но читать можно, если пристроиться совсем рядом. Я подсел к свету, вытащил из нагрудного кармана треугольник.

Начал с обратного адреса. Москва, Красная Пресня, улица, дом, квартира — всё это мне ровным счётом ничего не говорило. Отправитель — Чайка Е. А.

Е. А. — это у нас кто? Елена Андреевна? Евгения Алексеевна? Екатерина Аркадьевна? Вариантов, как говорится, масса.

Треугольник разворачивался неохотно, бумага на сгибах протёрлась почти до дыр. Тетрадный лист в клетку, исписанный химическим карандашом. Почерк мелкий, с аккуратным наклоном. Учительский.

'Лёшенька, родной мой!

Получили твоё письмо от второго числа. Читали с папой вслух два раза, а потом папа ещё сам перечитывал, думал, я не вижу. Ты пишешь, что кормят хорошо и что тебе тепло. Горе ты моё, я ведь знаю, ты всегда так пишешь. Ты и из пионерлагеря писал, что всё хорошо, когда лежал там с ангиной.

У нас всё по-старому. Дома холодно, но папа раздобыл буржуйку, и в кухне теперь можно жить. Карточки отовариваем, не голодаем, не думай. Тревоги теперь редко. Папа опять читает лекции, в аудитории человек двенадцать, но, говорит, зато все слушают.

Вчера на Пресне встретила Володю Ларионова, помнишь, из твоего класса, ещё по той школе. Он уезжает на курсы переводчиков. Спрашивал о тебе. Я сказала, что ты на фронте. Он очень удивился. Говорит, такого, как Лёшка, с его знаниями, могли бы и при штабе пристроить. Я не стала ему ничего объяснять.

Об Анне Карловне по-прежнему ничего не слышно. Боюсь, уже ничего и не услышим.

Лёшенька, береги себя. И помни, о чём мы с папой тебя просили. Следи за языком. Ты знаешь, как всё сложно.

Целую тебя крепко-крепко. Пиши чаще, хоть два слова.

Мама'.

«Горе ты моё». Та самая фраза. Из обрывка, что всплыл в первую ночь в Дуброве: лампа под зелёным абажуром, тихий голос, чья-то рука на макушке.

Я отложил письмо и некоторое время просто смотрел на огонёк в гильзе.

Сидит сейчас эта женщина в холодной московской кухне, у буржуйки, и ждёт от сына два слова. А сына нет. Его подбросило разрывом посреди поля под Холмом, и в его теле очнулся шестидесятилетний мужик из двадцать шестого года, который даже имени её не знает.

Хреново вышло. Нечестно. Писать ей, видимо, придётся мне. Лёшкиной рукой. Почерк у меня должен быть такой же. Аристов говорил, все навыки останутся. Потому что нет ничего хуже незнания. Хуже тишины. Даже похоронка ставит точку. Поплакали, простились и живут дальше. А тишина убивает.

Я снова поднёс лист к огоньку и перечитал середину.

«Ещё по той школе». «С его знаниями». «Могли бы и при штабе пристроить». «Об Анне Карловне ничего не слышно». «Следи за языком».

Сначала «следи за языком» я расценил как обычную материнскую заботу: не болтай без надобности. А потом сложил одно с другим.

Похоже, речь идёт о чём-то конкретном. Володя Ларионов, кем бы он ни был, явно товарищ Чайки, и этого товарища отправляют на курсы переводчиков. С чего бы Володе удивляться, что Чайка в пехоте? Если только они оба, и Ларионов, и мой студент, хорошо знают язык. Вряд ли Володю из слесарей отправили переводчиком.

Я принялся ковыряться в памяти. В своей, естественно. Были ли в Москве до войны какие-то особые школы?

И вот что мне вспомнилось. Если не ошибаюсь, до тридцать восьмого года в Москве работала немецкая школа имени Карла Либкнехта. Для детей немецких коммунистов, эмигрантов, но брали туда и наших. Учили там всему по-немецки, с первого класса и до последнего. Маркус Вольф там учился, будущий главный разведчик ГДР, «человек без лица». А в тридцать седьмом школу накрыли. Учителей и некоторых старшеклассников объявили гитлерюгендом, многие… как бы это сказать… Не вернулись. В тридцать восьмом закрыли саму школу.

Анна Карловна… Кто такая? Учительница? Очень может быть. Вот мать про неё и пишет, что, скорее всего, не вернётся. И вот почему мать с отцом просили Лёшку держать язык за зубами. В самом прямом смысле. Немецкий, выученный в школе, где учителей пересажали как немецких шпионов, — не та вещь, которой хвастаются в анкете. Мог ли по этой причине Чайка везде писать, что язык у него со словарём? Мог. И даже обязан, если хотел спокойной жизни. Доучивался он по-любому в обычной школе.

Не успел я додумать мысль до конца, как меня снова тряхнуло. В ушах загудело, в башке что-то взорвалось. Изба пропала. Я вдруг понял, что сижу в классе с высокими окнами. Нет, не так. Не понял — увидел. И окна, и класс. На доске мелом были выведены готические буквы. У доски стояла женщина в сером платье, с седым пучком на затылке.

— Alexej, noch einmal. Langsam und deutlich (Алексей, ещё раз. Медленно и чётко), — произнесла она, постукивая указкой по доске.

Смотрела дамочка прямо на меня, глаза в глаза.

От неожиданности моргнул. В ту же секунду всё пропало: и класс, и женщина.

Твою мать…

Я опустил взгляд на руку, в которой было зажато письмо. Она, эта рука, легонько тряслась.

Да ладно! То есть Чайка реально знал язык? Насчёт школы Карла Либкнехта — это, конечно, мои догадки, но что-то мне подсказывает, они верные. Иначе на кой чёрт матери писать завуалированное предупреждение-напоминание? И на кой чёрт студенту скрывать свои знания?

Вот чёрт. Почему не прочёл письмо раньше, дурака кусок?

Сложил листок обратно в треугольник, сунул в нагрудный карман.

Минут пять сидел, пялился на огонёк и думал. Активно.

Выходит, расклад поменялся. Чайка мог реально знать язык. Это автоматом избавляет меня от необходимости запинаться, мычать и строить из себя дурачка.

С другой стороны, чего уж скрывать, школа, где учителей пересажали как гитлерюгенд, — палка о двух концах. Такую информацию надо рассказывать только определённым людям и в определённом контексте. Например, ротному и комбату.

Почему именно им? Ни один, ни второй не начнут компостировать мне мозг нелепыми обвинениями. Для них будет важнее другое: в батальоне есть человек, который отлично знает язык Гёте и Шиллера. Это ли не подарок? И потом, если приду и расскажу сам, это вроде как вызывает доверие. Объясню, почему молчал прежде, почему запинался во время допроса. И почему признался теперь. Подумал и понял: страх — дело плохое. Для советского бойца неправильное. Вот он я, готов использовать все свои способности на благо победы.

Немецкий сейчас в армии на вес золота, это ротный сегодня дал понять ясно. Человек с хорошим немецким долго в окопе не просидит. Его заберут. Сначала в бригаду, потом, если покажет себя, выше.

До сих пор мой план был простой и медленный. Дойти с армией до Берлина к сорок пятому, по дороге убрать тех, до кого дотянусь, и оставить отчёт в склепе. Три года окопов, атак и котлов. В общем-то, неплохой план, есть только крохотное «но»: за эти три года меня могут убить.

А ведь имеется и другая дорога. Через разведку. Летом сорок второго Николая Кузнецова забросят в немецкий тыл, под Ровно. Он будет расхаживать там в форме обер-лейтенанта Пауля Зиберта и убирать немецких начальников одного за другим. По заданию из Москвы, с документами, с оружием, с людьми за спиной. Кузнецов, кстати, немецкому тоже не в Берлине учился.

Только рядовых из окопа в немецкий тыл не забрасывают. Нужен человек, который меня заметит, поручится и доложит наверх. Причём не в разведотдел бригады, а немного по другой линии. И такой человек в батальоне есть.

Хорёк.

Я усмехнулся, покачал головой. Вот так вот. Жизнь — удивительно капризная сука. Ещё сегодня днём особист был для меня помехой, а сейчас, выходит, он мне нужен.

Надо сделать первый шаг. Сейчас. Разведчики просили человека со знанием языка. Комбат отказал, потому что студент «с фрицем мучился». Значит, комбат должен узнать, что студент не мучился, а прикидывался. Вернётся разведка с толком, с моей помощью, — это и будет заявка.

Ну и, кроме того, есть ещё один немаловажный факт. Я бы хотел своими глазами посмотреть, что там затевают немцы. Комбат уверен: гады планы не поменяют. А вот я не был бы столь категоричен. Фрицы в курсе, что у нас их офицер, значит, понимают: пусть не всё, но что-то мы узнали, как минимум время и место атаки. Так вот, будь я на их месте… тьфу-тьфу, не дай бог… либо поменял бы время, либо ударил бы там, где не ждут.

Не сомневаюсь, батальонные разведчики молодцы, но мне будет спокойнее, если проверю сам.

Я поднялся, натянул шинель. Кузьмич у стены приоткрыл один глаз, посмотрел на меня, ничего не сказал и снова закрыл. Ну и хорошо.

Вышел на улицу.

Лихого нашёл у сарая Гришина. Ротный стоял за углом и смотрел в сторону леса. Чуть поодаль переминался с ноги на ногу часовой.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться.

Лихой обернулся. Посмотрел на меня, затем кивнул головой в сторону. Мол, отойдём.

Мы переместились вдоль стены к дальнему углу.

— Ну? — Ротный хмуро смотрел на меня и явно ничего хорошего от появления Чайки не ждал.

— Я на допросе неправду сказал, товарищ лейтенант. Про немецкий.

Ротный нахмурился ещё больше, но пока молчал. Слушал.

— Знаю я его. Хорошо знаю. В немецкой школе учился, имени Карла Либкнехта. С первого класса, пока её в тридцать восьмом не закрыли.

— Таааак, — протянул Лихой.

Интонация у него стала крайне сомневающаяся. Будто он не понимал, как реагировать: радоваться или за голову хвататься.

— А чего ж ты тогда с фрицем катавасию разводил? — спросил Лихой.

— Привычка, товарищ лейтенант. Когда школу закрыли… Сами знаете, какое время было. Отец сказал: про немецкий молчи. Я и молчал. В анкете написал «читаю со словарём». А тут особист в двух шагах сидит…

Лихой усмехнулся, оглянулся на караульного, чуть понизил голос.

— Так вот оно что, Чайка. А я, главное, на допросе смотрел на тебя и думал, чего ты всё время головой кивал, когда фриц начинал говорить. Такое, знаешь, будто он ещё не закончил, а ты уже всё понял. Ладно, немецкий. Школа. Допустим. — Ротный прищурился. — А насчёт стрельбы тоже что-то скрывал? Тоже в какой-нибудь школе учился?

— Нет. — Я отрицательно качнул головой. — Тут чистая правда, товарищ лейтенант. Стрелять учился в тире. Ворошиловский стрелок первой ступени.

— Ясно… — Лихой снова оглянулся на караульного. — Ну так от меня ты чего хочешь, Чайка? Вряд ли похвалиться пришёл: смотрите, что умею. Да и на попа я не похож, чтобы мне каяться.

— Товарищ лейтенант, отпустите меня в разведку. Сегодня с нашими. Я ведь и правда помочь могу. Сами понимаете, какой завтра важный день.

Ротный отвернулся к лесу. Постоял так с минуту. Я ждал.

— Пошли, — сказал он наконец. — К комбату. Сам ему всё и расскажешь. Он как раз с разведчиками сидит. — Лихой шагнул было к штабу, потом остановился, развернулся ко мне. — Только учти, Чайка. Если ты мне голову морочишь, если хоть одно слово тут враньё, лучше скажи сейчас. Потом поздно будет. И мне, и тебе.

— Не морочу, товарищ лейтенант.

Почти правда, между прочим. Не уверен, что именно та школа, про которую говорю, но, с другой стороны, не припомню ещё немецких школ в Москве.

Лихой кивнул и, не оглядываясь, двинул к штабу. Я — за ним.

Ну вот. Тактику, похоже, пересмотрел.

В штабной избе было достаточно людно. За столом над картой сидел Гордеев, рядом с ним — тот самый жилистый младший лейтенант, командир разведчиков. Ещё двое разведчиков пристроились на лавке у стены, все в тех же маскхалатах, с автоматами на коленях. В углу связист держал у уха трубку и что-то вполголоса повторял.

У окна восседал Хорёк. На коленях у него лежал раскрытый блокнот, особист что-то в нём писал. На наше появление он никак не отреагировал, даже головы не поднял. Но я почему-то был уверен, что особист прекрасно видел, кто вошёл.

Хреново. На присутствие Хорька я, честно говоря, сейчас не рассчитывал. Более того, очень надеялся на его отсутствие.

С другой стороны, могут ли меня наказать за ложь? Ну, тут ситуация относительная. В анкете Чайка написал «читаю со словарём». Формально это даже не враньё: со словарём читать может и тот, кто язык знает отлично. За такое не судят. Уклонением от службы тоже не назовёшь: от службы студент не бегал, сидел в пехоте и стрелял по фрицам. А вот то, что на допросе перед комбатом дурака валял, — проступок. Дисциплинарный. Тут командир своей властью может впаять что угодно, от выговора до нарядов вне очереди или губы. Только кто ж станет сажать на губу бойца, который сам пришёл с повинной, да ещё накануне боя, когда каждый штык на счету? Максимум обругают от души.

Особому отделу тоже по факту предъявить Чайке нечего. Скрытый язык плюс немецкая школа с арестованными учителями — это лишь повод взять меня на заметку и отправить запрос в Москву: где учился, с кем водился. А ещё у особистов есть любимый приём. Нашёл за человеком грешок — и предлагает: ты скрыл, я прикрыл, а теперь, будь добр, работай со мной.

Ну что ж… Если Хорек попробует провернуть подобный сценарий, меня это даже устроит. Он будет думать, что держит студента на крючке, а студент на самом деле будет использовать его как локомотив.

— Товарищ капитан, разрешите, — начал Лихой. — Тут Чайка… В общем, пусть сам скажет.

Гордеев оторвался от карты.

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

Я переступил с ноги на ногу, как и положено рядовому перед комбатом, и рассказал всё то же, что и ротному. Школа, тридцать восьмой год, отец, анкета. Коротко, без лишних подробностей. Комбат слушал молча. Разведчик смотрел с интересом. А у Хорька карандаш в руке замер и больше не двигался.

— Значит, на допросе ты мне комедию ломал, — подвёл итог Гордеев. — Артист. Тебе бы, Чайка, в театр, а не в пехоту.

— Школа Карла Либкнехта, — негромко повторил Хорёк. Он по-прежнему смотрел в блокнот. — Это та, которую в тридцать восьмом прикрыли? Где учителя оказались не совсем теми, за кого себя выдавали?

Вот оно. Тот самый второй конец палки.

— Не знаю, товарищ младший лейтенант, — с очень искренней физиономией пожал я плечами. — Мне тогда шестнадцать было. Закрыли и закрыли. Нас по другим школам раскидали.

— Ну да, ну да, — кивнул Хорёк.

Он наконец поднял голову и посмотрел на меня. Без привычной усмешечки. С каким-то новым, непонятным интересом.

— Раз такой грамотный… — Гордеев развернул ко мне карту. Ту самую, из планшета Хааса. — Читай. Всё, что тут понаписано.

Я наклонился над столом. Наши окопы — красным карандашом, крестики на месте изб, кружок у гаубиц. Это всё мы видели ещё днём. Немецкое — синим. У мыска, на месте вывороти, значок и подпись «B-Stelle».

— Наблюдательное место, — перевёл я. — То есть пункт.

— Это мы и без тебя знаем, — буркнул комбат. — Дальше.

Дальше синие стрелки тянулись из леса. Километрах в полутора за мыском, у изгиба какого-то ручья, был нарисован вытянутый овал. Рядом мелко, аккуратно, по-немецки: «Bereitst. 2. u. 3. Kp.» И цифры: «4.30».

Тут надо не переусердствовать. Школьник перевести слова может. А вот знать, что они значат на армейском языке, школьнику не положено.

— Тут сокращение, — сказал я, нарочно споткнувшись. — Берайтштеллунг… Приготовление. Или размещение. Для второй и третьей рот. И время, четыре тридцать.

— Исходное, — коротко бросил разведчик. — Тут они перед атакой соберутся.

— А время чьё? — Гордеев прищурился. — Опять ихнее?

— Ихнее, товарищ капитан, — кивнул я. — По-нашему половина шестого.

Комбат хмыкнул, посмотрел на Лихого.

— Полтора часа до их налёта. Будут сидеть в лесу толпой. Самое время им туда гостинец отправить, — усмехнулся он.

— Так бригада даст? — спросил ротный.

— Бригада даст. Дивизионом. Один налёт, Лихой, один. — Гордеев поднял палец. — Начарт так и сказал: по площадям лес молотить снарядов нет, давай точку. Точку, понимаешь? Только карта — это то, что фрицы собирались делать вчера. Большой вопрос, поступят ли они так же сегодня.

Ну, слава богу. Я аж выдохнул. Нет, однозначно комбат у нас с головой, сообразительный. А то меня его уверенность, что фрицы ничего не поменяют, немного напрягала.

— Товарищ капитан, — подал голос разведчик. — Дайте нам рядового вашего. Вон как человек рвётся, даже признался, что соврал. Честно признался. Значит, и правда хочет принести пользу.

— Отпустите, товарищ капитан, — поддержал взводного вдруг Хорёк.

Все присутствующие одновременно повернулись к особисту. Даже связист с трубкой. Лихой вообще уставился на Пряхина так, будто тот отрастил вторую голову.

— Товарищ младший лейтенант? — Гордеев удивлённо поднял брови. — С каких это пор вы за моих бойцов просите?

— С сегодняшних. — Хорёк закрыл блокнот. — Под мою ответственность.

Все прибалдели еще больше.

«Под мою ответственность» для особиста не просто слова. Отпустить к немцам бойца, который шпарит по-немецки как на родном, да ещё учился в специфической школе — риск прямой. Такой боец при желании уйдёт к фрицам, и глазом моргнуть не успеешь. К тому же обиду на советскую власть мог затаить ещё с тридцать седьмого.

Ловить перебежчиков — как раз работа особого отдела. По-хорошему, Хорёк должен встать стеной: не пущу, и точка. А он не просто не встал — поручился. Головой.

— Под вашу… — Комбат хмыкнул. Помолчал, побарабанил пальцами по карте. Видно было, что ему очень не хочется отправлять красноармейца, который отлично стреляет, в разведку, но и возразить толком нечего. — Ладно. Под вашу так под вашу. — Он повернулся ко мне. — Чайка, идёшь с разведкой. Слушаться взводного, как мамку родную. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан, — вытянулся я.

Яснее некуда. Именно так и собирался.

— Через пятнадцать минут ждём тебя у сарая, — бросил мне взводный. — Халат тебе найдём.

Я попросил разрешения идти и вышел. Не успел сделать пары шагов, как следом за мной на крыльцо выскочил Хорёк.

— Ну-ка стой, боец, — окликнул он меня.

Я остановился, развернулся.

— Ты мне вот что скажи: у вас там действительно так хорошо немецкому учат?

Причем слово «там» Пряхин выделил особо. И смотрел он на меня с ожиданием. Будто я прохожу какую-то проверку.

— Где — там, товарищ младший лейтенант? В школе? — переспросил я.

Хорёк в ответ усмехнулся. Как-то понимающе, что ли. Словно мы с ним только что обменялись паролем и отзывом. Очень странно, но по-моему у Пряхина в голове какая-то своя свистопляска.

— Ну да. В школе, конечно. — Он хлопнул меня по плечу. — Давай, не подведи.

И ушёл обратно в избу.

Я так и остался стоять на крыльце. «У вас там». «Под мою ответственность». Особист, который ещё утром полз за мной к мыску в надежде на чём-нибудь поймать, вдруг ручается за студента перед комбатом. С чего бы?

А потом до меня дошло.

Пряхин, похоже, придумал свою историю. Студент из Москвы. Немецкий как родной. Школа, которую закрыли вместе с учителями, а самого студента при этом почему-то никто не тронул. Провод на шее Бреннера. Сообщение на батарею чистым немецким. Снайпер, снятый за час. Вылазка за мысок.

Для особиста тут всё сходится в одну картинку. Ещё летом сорок первого НКВД собрало в Москве Особую группу, а потом целую бригаду особого назначения: спортсмены, студенты, немецкие коммунисты. Хорёк, так понимаю, решил, что я оттуда. С заданием, о котором ему знать не положено. А может, даже присланный посмотреть, как работает особый отдел батальона.

Я не удержался и тихо хохотнул себе под нос. Это, конечно, будет очень смешно, если Хорёк реально так подумал. Смешно, но главное — очень полезно. И ведь не проверишь. На предателя Чайка явно уже не тянет, но своё начальство тоже не спросишь, типа: товарищи, а вы случайно проверку мне не прислали?

Ну что ж, пускай. Разубеждать Пряхина я не собираюсь. Мне это сейчас только на руку. Вопрос в другом: что будет, когда он поймёт, что ошибся. А он поймёт, Хорёк не дурак. И к этому времени будет лучше, если я окажусь нужен ему сильнее, чем он мне.