Глава 16

Ровно через пятнадцать минут я был на месте. Разведчики ждали у сарая, как и договаривались. Причём заметил их, только когда подошёл ближе. Выдали тени на снегу, длинные, лунные. Тут же стоял Лихой. Курил в кулак, пряча огонёк, и что-то говорил взводному. Я услышал только конец фразы.

— Ты мне его верни, Кедров. Целым.

— Как получится, — честно ответил командир разведчиков.

Вот, значит, как его зовут. Кедров. Фамилия подходящая, таёжная.

Тех двоих, что сидели на лавке в штабе, я узнал сразу. Но был ещё третий. Невысокий, с широкими скулами и спокойным взглядом. Лицо тёмное, будто его не один год дублили морозом и ветром. Он замер чуть в стороне от остальных и смотрел куда-то на небо.

— Этого прежде не видел, — кивнул на него Лихой.

— Тодышев, — ответил Кедров. — Днём отсыпался. Шорец, с Мрассу. Охотник. По следу лучше собаки идёт. — Взводный окликнул широкоскулого. — Что скажешь, Тодышев?

— Луна прибывает, — задумчиво ответил тот. — За лес зайдёт в начале третьего. Мороз к утру прижмёт. Лес стрелять начнёт.

Я машинально посмотрел в сторону деревьев. Лицо у меня в этот момент, наверное, было крайне выразительное. Кедров заметил и усмехнулся.

— Это он не про фрицев, боец. В крепкий мороз стволы лопаются, треск стоит, как от выстрела. Под этот звук идти легче, шаг не слышно. — Он снова повернулся к шорцу. — Ещё что?

— Кухты много, нельзя трогать, — сказал Тодышев. — Кто заденет ветку — снег посыплется, пыль белая издали видна.

— Слыхал? — Кедров снова посмотрел на меня, видимо, как на самого неопытного. — Кухта — это снег на ветках. Ветки плечом не цеплять.

Вот тебе и таёжная наука. Сорок лет войны за плечами, а про кухту слышу впервые, как и про то, что лес в мороз стреляет.

Кедров оглядел меня с ног до головы. Медленно, внимательно.

— Винтовки оставь. Обе. С трёхлинейкой в лесу за каждую ветку цепляться будешь, оптика тоже не понадобится. Шинель снимай. Телогрейку дадим. — Он помолчал. — Документы, письма, если есть, — сдать. Убьют — фрицам достанутся. А это информация.

Сами разведчики, кстати, были без винтовок. У Кедрова и двоих бойцов на груди висели ППШ, у Тодышева — ППД, постарше, с потёртым прикладом. Круглые диски у всех обмотаны бинтом, чтобы не звякали о пряжки, запасные лежали в брезентовых подсумках на поясе. Карманы халатов топорщились. Похоже, там гранаты. У Кедрова вдобавок имелся наган в кобуре, сдвинутой на живот, чтобы был под рукой.

Разумно, ничего не скажешь. ППШ, конечно, патроны жрёт не хуже Гришиновой Марты, зато ночью в лесу самое то. Бой, если до него дойдёт, будет на двадцати шагах. Целиться некогда. Там важно другое — кто первым нажмёт на спуск и сколько успеет высадить за первые секунды. Длинный ствол скорее помеха.

Я отдал книжку красноармейца Лихому. Письмо тоже. Хотя мне почему-то очень сильно не хотелось расставаться с этим затёртым на сгибах треугольником. Так не хотелось, что почувствовал себя Голлумом. Моя прелесть…

Может, это остаточное от настоящего Чайки?

Взводный протянул мне нож в ножнах, две лимонки и трофейный парабеллум.

— Финка. Убери в правый валенок, за голенище, — велел он. — Пистолет — на крайний случай. Гранаты… Одна для фрица. Вторая… — Кедров помолчал. — Вторая для себя, если прижмут. В плен нельзя, сам знаешь. Подпусти поближе — и выдёргивай кольцо. Чтобы не один на тот свет пошёл, а с компанией. Стрелять тебе не придётся, твоя задача сейчас не в этом. Пойдём так глубоко, как сможем. Надо точно знать, что готовят фрицы, так что из всех твоих умений сегодня только немецкий язык важен.

Я молча взял скудный арсенал. Винтовки, обе, отдал ротному. С карабином было особенно жаль расставаться.

Телогрейку мне выдали по росту, а вот халат — на два размера больше. Штанины пришлось подвернуть, рукава закатать. Подозреваю, выглядел я как пугало, которое решило удрать с огорода, пока хозяева спят.

Кедров собрал нас у угла сарая, в тени, и заговорил вполголоса:

— Пойдём так. Тодышев первым. Я за ним. Ты, Чайка, за мной, след в след. Вы двое — замыкающими. — Взводный посмотрел на меня. — Запомни, боец: взлетела ракета — мордой в снег и замер. Кашлять приспичило — в рукав. Окликнут — молчишь, пока я тебя за рукав не дёрну. Дёрну — говоришь. Да… по поводу «говоришь»… Какие варианты?

Вопрос был по делу, ответ я приготовил заранее.

— Что связисты мы. С батареи. Линию к наблюдателю проверяем, обрыв ищем. Провод-то у них от вывороти в лес идёт. Ночью на проводе кого ещё встретишь, кроме связистов?

Кедров подумал. Потом кивнул.

— Годится. Пошли.

Мы двинули к ложбине. Лихой остался стоять на месте. Проводил нас долгим взглядом.

Ложбина встретила нас тишиной. Луна висела высоко, и снег под ней светился, как экран в кинотеатре перед сеансом. Каждый бугорок отбрасывал тень. Тодышев сразу взял к правому склону, где тень от края ложбины ложилась полосой. Мы поползли за ним.

Над опушкой с шипением взлетела ракета.

Я ткнулся лицом в снег раньше, чем успел подумать. Реакция, чтоб её. Новое тело уже запомнило принцип действий. Мир вокруг стал белым и резким, тени метнулись в сторону. Впереди замерли Кедров и Тодышев, сзади — двое замыкающих.

Ракета догорела и погасла где-то над полем.

Тодышев поднял руку. Вперёд.

До леса оставалось метров двести. Тодышев не торопился. Продвинется немного вперёд, замрёт, послушает, потом снова дальше. Ракеты взлетали справа, над мыском, минут через десять, иногда чаще. Каждый раз мы утыкались лицами в снег и ждали, пока погаснет.

Примерно на середине пути Тодышев вдруг замер и поднял руку. Кедров подполз к нему, я следом. Шорец молча показывал наверх, на край правого склона. Именно оттуда днём, пока Гришин менял ленту, меня собирался убить шустрый фриц в каске.

Теперь фрица не было.

— Утащили, — едва слышно сказал Тодышев. — Двое. Волоком, за ноги. Засветло ещё. След застыл.

Я с удивлением глянул на склон. Как, интересно, шорец отсюда, из ложбины, это понял?

Кедров кивнул, и мы поползли дальше.

У самого леса, где ложбина мелела и склоны сходили на нет, история повторилась. Здесь днём я положил двоих: того, что орал «Da! In der Senke!», и второго, который высунулся из-за ствола. Их тоже не было. Только снег, натоптанный, и широкая полоса волокуши, уходящая под ёлки.

— И тут прибрали, — шепнул Тодышев. — Человек шесть ходило. Волокушу тащили. Сюда пустую, обратно гружёную.

Я пару секунд изучал следы. Ну, натоптано. Ну, полоса. Однако шорец по этой мешанине сосчитал людей и определил, где волокуша пустая, а где гружёная. Красавец, что ещё скажешь. Вот она, разница. Когда воюешь с современным, новым вооружением, во многом полагаешься на него. Когда у тебя лимонка, нож и ППШ, рассчитывать в первую очередь приходится на себя.

Значит, немцы своих собрали. Тех, что у вывороти, думаю, тоже. Посмотрели, прикинули, что к чему. И про карту Хааса, конечно, вспомнили. Ещё один довод за то, что планы у них поменялись.

Под ёлками Кедров дал знак подняться. Ползти здесь уже не было смысла. Мы двинулись гуськом, пригнувшись, след в след. Тодышев всё так же впереди.

Перемещался шорец рывками: десяток шагов — и замер. Стоит, голову чуть набок, слушает. Потом снова десяток шагов. Куда ставить ногу, он, кажется, даже не смотрел. Сучья под его валенками почему-то не трещали.

Метров через сто Тодышев остановился и присел. Мы подтянулись к нему.

Поперёк нашего пути тянулась тропа. Узкая, натоптанная. Шла она из глубины леса и уходила вправо, туда, где над мыском время от времени вспыхивали ракеты.

Шорец долго смотрел на неё. Потом стянул рукавицу, опустил руку в один след, во второй, в третий. Пощупал.

— Смена ходит, — зашептал он Кедрову. — По двое. С обеда пять раз прошли. Меняются через два часа. Скоро опять пойдут. Через час, может. Туда. — Тодышев кивнул вправо, на ракеты. — Пост там.

На мысок, значит, где утром лежал егерь.

Выбор, в принципе, понятный. Ближе к Дуброве в этом лесу точки нет: с мыска деревню видно как на ладони. Вот только к самой вывороти они теперь вряд ли полезут. Её мы знаем, и немцы прекрасно понимают, что знаем. Сядут где-нибудь глубже, под ёлками.

Шорец помолчал, повернул голову влево и прислушался. Я тоже прислушался. Тишина. Лес, мороз, где-то далеко потрескивает. И больше ничего.

— А там второй, — прошептал Тодышев. — Кашляет. Ногами топает, греется. Шагов двести, не больше.

Я напряг слух так, что зазвенело в ушах. Ничего. Кедров, судя по озадаченному лицу, тоже ни черта не мог разобрать в этой тишине. Но спорить с Тодышевым он не стал. Шорцу в таких вопросах, видимо, доверяет больше, чем себе самому.

— В глубине? — спросил взводный.

— Ближе к полю, — одними губами ответил следопыт.

Значит, левее ложбины, напротив наших сараев.

В общем-то, достаточно грамотно. Поставили посты с двух сторон. А мы вылезли аккурат посередине.

— К этим не пойдём, — шепнул Кедров. — Нам в глубину. Вон туда.

Тропу перешли шустро, один за другим, и сразу нырнули в ельник.

Следы на снегу мы, конечно, оставили. Пять пар валенок. Только смена пойдёт через час, под ёлками темно, и смотреть фрицы будут под ноги, а не по сторонам. Да и выбора особого не было. Чтоб попасть к немецким позициям, тропу всё равно надо пересекать, не обойти её, сволочь, никак.

В ельнике снег оказался совсем другим. Под старыми ёлками его едва набиралось по щиколотку, а тут, между молодыми деревцами, мы сразу провалились по колено.

Вёл нас всё так же Тодышев.

Шли медленно. Ёлки стояли тесно, лапы смыкались над головой, и на каждой лежал пласт кухты. Вот блин, слово теперь это засело… Приходилось пригибаться, протискиваться боком, придерживать ветки рукавицей.

Метров через двести шорец присел и поднял руку.

— Пар, — шепнул Тодышев. — Дышат.

Мы дружно уставились в сторону, куда смотрел следопыт.

Шагах в пятидесяти, под толстой старой елью, белел снежный горбик, присыпанный лапником. Обычный сугроб, в лесу таких сотни. В следующее мгновение над сугробом поднялось лёгкое облачко, подсвеченное луной, и тут же растаяло. Следом — ещё одно.

Рядом с сугробом из снега торчали задранные в небо тонкие трубы, укрытые лапником. Одна, вторая. Третья, кажется, чуть дальше. Возле них угадывались штабеля ящиков.

Миномёты. Хаас ведь говорил на допросе: гаубиц у батареи почти не осталось, зато ей придали миномёты. Вот они, родимые. Место для них выбрали правильно: от опушки метров триста, до Дубровы метров восемьсот, для восьмидесятки самое то. А те, кто в сугробе, — дежурный расчёт. Взлетит с опушки ракета нужного цвета, и эти ребята за минуту должны положить мины перед постами.

Кедров тронул меня за плечо, показал на ухо, потом на сугроб. Слушать. Повернулся к остальным, жестом велел оставаться на месте и первым лёг в снег. Я — следом.

Напрямую к позиции миномётчиков не подползти. Между нами и «сугробом» ёлки расступались, на этот отрезок пути луна светила, как прожектор. Взводный взял левее, где тень лежала сплошной полосой. Разумно. Вход в такую нору фрицы наверняка сделали со стороны миномётов. Тревога — выскочил, и ты уже возле орудия. Значит, сбоку, из-под ёлок, лаз будет видно. И слышно через него должно быть лучше.

Пар над сугробом поднимался ровно, столбиком, и таял, не сдвинувшись ни вбок, ни назад. Ветра нет совсем. Для стрелка такая ночь — подарок. Для разведчика — палка о двух концах. В морозной тишине звук расходится далеко и одинаково во все стороны. Немцев мы услышим. Но и они нас, если что-то пойдёт не так, тоже.

Ползти по ельнику — совсем не то, что по ложбине. Там под тобой наст, а тут ничего. Руки уходят в снег по плечо, он набивается в рукава, за ворот, тает на шее. Приходилось скорее плыть, загребая по-собачьи и стараясь не цеплять головой нижние лапы.

Метров двадцать пять мы «проплыли» не меньше чем за пять минут. Потом Кедров замер за толстым стволом, прижал меня рукой к снегу. Дальше начиналось открытое место.

До «сугроба» отсюда оставалось метров десять. Теперь я видел его сбоку. Лаз действительно смотрел на миномёты: тёмная дыра, над ней край плащ-палатки, присыпанный лапником. Изнутри доносился бубнёж. Двое, не меньше. Голоса глухие, будто из погреба. Ни черта не разобрать при всём желании. Только какие-то обрывки.

Сначала вроде «Kälte», потом «Leutnant», потом, кажется, «drei». И всё. Я покосился на Кедрова, чуть качнул головой: не разобрать. Взводный показал ладонью: ждём.

Минут через пять в норе завозились, и наружу с недовольным кряхтением выбрался немец. В шинели, поверх неё ещё какая-то тряпка, на голове вместо каски шерстяной подшлемник, натянутый до самых глаз. Он выпрямился, потопал ногами, похлопал себя по бокам. Потом огляделся по сторонам и двинул к тем елям, что потолще. Прямиком к нам.

Судя по всему, фрица припёрло по маленькому. Ну или по большому. Тут как повезёт. В том смысле, что наблюдать за вторым сильно не хотелось.

Немец остановился неподалёку от нас, буквально на расстоянии пяти-семи шагов.

Я уткнулся носом в воротник халата: при лунном свете лицо и глаза видно издалека. Ладонь Кедрова легла мне на спину и снова придавила к снегу. Взводный боялся, что молодой боец не выдержит, сделает что-нибудь глупое.

А вот мои пальцы сами поползли к правому валенку, к финке. Глянет фриц чуть левее, на снег, и увидит борозду. Ровную, свежую. А там и мы лежим под ёлочкой.

Немец не глянул. Повозился со штанами, зажурчал. Над снегом поднялся парок. Справлять нужду молча ему было, видимо, скучно, потому он заговорил с товарищем.

— Verdammte Kälte. Ich spüre meine Füße nicht mehr. (Проклятый холод. Ног уже не чувствую.)

Из норы ответили.

— Hör auf zu jammern, Franz. In einer Stunde ist Ablösung. (Хватит ныть, Франц. Через час смена.)

— Ablösung… Und um drei sollen wir schon wieder raus. Eine Stunde früher. Wegen dem Herrn Leutnant, den die Russen geschnappt haben. (Смена… А в три нас опять поднимут. На час раньше. Из-за господина лейтенанта, которого русские сцапали.)

— Sei froh, dass du nicht bei der Infanterie bist. Die Erste latscht heute die ganze Nacht durch den Schnee. (Радуйся, что ты не в пехоте. Первая рота сегодня всю ночь по снегу топать будет.)

Где-то в глубине леса сухо треснуло, будто кто-то выстрелил. Франц дёрнулся и замер. Медленно повернул голову. Уставился в ельник. Слава богу, в противоположную от нас сторону.

Секунда. Другая. Я не дышал. Кедров тоже.

— Was war das⁈ (Что это было⁈) — настороженно крикнул он другу, попутно заправляя всё своё хозяйство в штаны.

— Nur ein Baum, du Angsthase. Bei der Kälte platzen die. (Просто дерево, трусишка. В такой мороз они лопаются.)

Франц что-то пробурчал, одёрнулся и побрёл обратно. У лаза ещё раз посмотрел в темноту и только после этого нырнул в нору.

А Кедров уже тянул меня назад, за капюшон. Снова треснуло, на этот раз ближе. Тодышев не обманул. Лес начал стрелять, и под этот треск нас действительно не было слышно.

К своим возвращались по той же борозде. Снег в ней уже примят, не хрустит, и рядом лишнего следа не оставишь. Кедров полз первым, я за ним, то и дело оглядываясь на нору. Лаз оставался тёмным. Только пар над сугробом поднимался всё так же ровно, столбиком.

Шорец дождался, пока взводный подползёт вплотную, и что-то шепнул ему в самое ухо. Потом показал рукой куда-то за сугроб, в глубину леса. Что именно, я не расслышал. Кедров кивнул и махнул рукой: уходим.

Позицию обходили слева, тем же краем ельника, где мы с Кедровым только что лежали, но держались подальше от норы. Тодышев снова первый. Шагал он медленно, ставил ногу так, словно под снегом стекло. Мы тоже. Минуты через три сугроб с миномётами остался за спиной.

Через сто метров взводный остановился, развернулся ко мне.

— Ну?

— Атаку, похоже, перенесли, — зашептал я. — Миномётчиков поднимут в три. По берлинскому времени. У нас это четыре. На час раньше, чем собирались. Из-за Хааса. И ещё. Первая рота всю ночь будет по снегу топать. Куда — не сказали.

Кедров помолчал.

— Раз поднимут раньше, значит, и начнут раньше, — протянул он. — Затемно ещё. Первая, говоришь… А на карте у ручья были вторая и третья. Про первую там ни слова. Выходит, информация у нас уже неверная. Ладно. Идём к ручью. Посмотрим, насколько всё поменялось.

Он глянул назад, в сторону опушки, будто прикидывал расстояние.

— Гонца бы послать… — произнёс он задумчиво, но тут же покачал головой. — Хотя нет. Рано. Трёп у ёлки — ещё не донесение.

Разумно. Двое замёрзших миномётчиков могли и напутать, и приврать. А вот пусто у ручья или полно фрицев — это уже факт.

— Командир, — тихонько позвал Кедрова следопыт.

Затем кивком указал вправо. Шагах в тридцати, в лунном просвете между ёлками, по снегу тянулась чёрная нитка немецкого кабеля. От норы миномётчиков — в глубину леса. Отлично. Провод нам очень к месту.

Взводный вытащил из-за пазухи компас, прикрыл его ладонью, глянул на светящиеся метки. Потом на провод.

— Туда и тянется, — шепнул он. — К ручью. Вдоль него пойдём. Только к самому проводу не жмёмся, держимся метрах в двадцати. Окликнут издалека — мы связисты, линию проверяем. Так, студент?

— Так, — согласился я.

Ещё бы не согласился. Идея-то моя. Хотя дыра в ней есть, и немаленькая. Белых маскхалатов у здешних фрицев, похоже, раз-два и обчёлся. Днём Хаас со своим связистом пришли к вывороти в обычных шинелях, настоящий халат я видел только на егере. А тут сразу пять «связистов», и все, как разведчики, в белом.

Только весь расчёт как раз на то, что нас не увидят. Если окликнут, то это будет реакция на звук — хруст, шорох, что угодно. Тогда и придётся отвечать. А тут всё сходится — связисту возле провода самое место. Вблизи, понятно, раскусят в два счёта, но подпускать кого-то близко мы и не собираемся. Так что насчёт двадцати метров взводный прав.

Легенда — это, так сказать, на крайний случай, если профукаем фрицев. Что маловероятно. Ну а дальше как повезёт. Либо версия со связистами сработает, и мы спокойно пройдём мимо. Либо… О втором варианте лучше не думать. А то накаркаю.

Мы двинулись дальше. Справа, в лунных просветах, мелькала чёрная нитка. Где-то в глубине снова треснуло дерево.

Провод уводил нас всё глубже в лес. Туда, где, если верить карте Хааса, через несколько часов должны были собраться две немецкие роты.