Глава 17

Шли достаточно долго. Провод то пропадал за стволами, то снова выныривал чёрной ниткой. Метров через триста ельник кончился, начался старый лес. Высокие ели стояли редко, снег под ними снова лежал мелко, по щиколотку, зато сучьев прибавилось. Шорец обходил их так, будто видел каждый сквозь снег.

Кедров двигался за ним и всю дорогу шевелил губами. Не сразу я сообразил, что он делает. Потом дошло: шаги считает. Пары шагов, если точнее: левая-правая — раз. Старый способ разведчиков. Ночью в лесу ни ориентиров, ни примет не найдёшь, а пары шагов и компас дают тебе и расстояние, и направление. Потом на любой карте можно отложить, где что стоит. Этому меня когда-то учили на картах с сеткой, а взводный обходился без всяких карт.

Минут через сорок земля пошла под уклон. Между елями появились берёзы, потом кусты, по макушку занесённые снегом. Да и сам снег снова стал глубже. Провод нырнул вниз по склону и потерялся.

Ручей мы скорее угадали, чем увидели. Внизу, в лощине, тянулась ровная белая полоса, гладкая, будто по ней прошлись утюгом. Ни воды, ни льда, всё под снегом. Только по кустам вдоль берегов и можно было понять, что здесь течёт ручей.

Тодышев присел на краю склона. Мы тоже замерли.

Провод спускался к ручью, переползал его по снегу и уходил вверх по другому склону, в лес. Туда, где у немцев, видимо, стояла батарея. Нам туда было не надо.

— Перерезать бы, — шепнул один из замыкающих.

— Не трогать, — тут же отозвался Кедров. — Обрыв найдут — связистов пошлют.

Тоже верно. Хотя встреча вышла бы занятная: настоящие связисты ищут обрыв, а навстречу им мы, тоже вроде как ищем обрыв.

Кедров достал компас, глянул на светящиеся метки, потом долго смотрел вдоль ручья. Сначала вправо, потом влево. Снова шевелил губами, что-то прикидывал.

— Изгиб правее должен быть, — наконец шепнул он. — Метров двести. Пошли.

Вниз спускаться не стали, двинулись по краю лощины, под деревьями. Тодышев шёл медленно, то и дело останавливался, слушал. Ничего. Только мороз и наше собственное дыхание.

Двести метров у взводного оказались почти точными. Ручей впереди круто поворачивал, огибая широкую плоскую поляну. С трёх сторон склоны, с четвёртой лес. Место ровное, укрытое. Лучше для сбора не придумаешь. Если овал на карте Хааса что-то и значил, то это именно он.

Вот только поляна пустовала.

Кедров кивнул Тодышеву: проверь. Шорец спустился вниз один. Прошёл по краю поляны, под самыми кустами, несколько раз присел, потрогал что-то рукой. Потом вернулся, тем же следом.

— Пусто, — шепнул он. — Вчера двое ходили. В сапогах. Постояли, посмотрели, ушли. С тех пор никого. Заяц только. И лиса за ним. Снег ровный. Двести человек ночью по целине не поведёшь. Увязнут, растянутся, к рассвету не соберёшь. Сюда тропы ещё засветло натоптали бы. И вешки поставили бы, чтобы в темноте не плутать.

Кедров повернулся к замыкающим.

— Зуев.

Один из бойцов подтянулся ближе.

— Пойдёшь назад. Своим следом, никуда не сворачивая. У тропы, где смена ходит, сперва полежи, послушай. Комбату скажешь так. — Взводный помолчал, собираясь с мыслями. — У ручья пусто. Троп к изгибу нет и не будет. Миномёты: три ствола, от ложбины прямо в лес метров триста пятьдесят, в ельнике. При них дежурный расчёт. Фрицы готовятся на час раньше, в четыре по-нашему. Мы ищем, где соберутся. По старым координатам не бить. Повтори.

Зуев повторил. Шёпотом, слово в слово.

— Давай. — Кедров хлопнул его по плечу.

Белая фигура скользнула вверх по склону и через минуту растворилась между ёлками.

Нас осталось четверо.

— Ну? — Кедров посмотрел на шорца. — Где они?

— Где натоптано, — пожал плечами Тодышев.

— А натоптано где? — терпеливо уточнил взводный.

Следопыт помолчал, глядя вдоль лощины.

— Ручей обойти не могли, им его переходить что так, что так, — сказал он наконец. — Там и след.

Взводный кивнул, снова глянул на компас.

— Первая всю ночь куда-то идёт… так фрицы говорили между собой… — протянул он, не обращаясь ни к кому. — Значит, в обход. Пушкари вчера к Дуброве в тыл зашли. Дорожка им знакомая. — Кедров убрал компас за пазуху. — Вдоль ручья. Вправо.

Вправо — значит, к тому краю Дубровы, где сейчас стоит наша третья рота. Самая целая в батальоне, это да. Только если первая немецкая и правда ползёт туда всю ночь по снегу, на рассвете третью роту ждёт сюрприз.

Мы двинулись вдоль ручья.

Минут через двадцать шорец встал так резко, что взводный едва не налетел на него.

Поперёк лощины, с того берега на наш, тянулась тропа. Не тропка, по которой ходит смена, а настоящая дорога. Широкая, плотная, утоптанная так, что в лунном свете на ней поблёскивал снег. Спускалась она с того склона, пересекала ручей и уходила вверх по нашему, в лес.

Тодышев прошёл вдоль тропы шагов десять, наклонился, разглядывая что-то сбоку, где снег был не так затоптан.

— Много, — шепнул он, когда вернулся. — Рота. Санки тащили. Тяжёлые. Часа два назад.

— Направление движения? — спросил Кедров.

Шорец показал рукой в ту же сторону, куда мы и шли.

Кедров глянул на компас и ничего не сказал. Да и что тут скажешь. Та самая первая рота натоптала. Санки — это пулемёты, миномёты, патроны. Скорее всего, всё сразу.

— Остальные за ней пойдут, — констатировал взводный. — По готовой. Дураков нет целину второй раз топтать. Значит, и место, где они соберутся, где-то возле этой тропы. Не станут же фрицы потом сворачивать в снег по пояс. Рядом пойдём. Метрах в двадцати.

Приказ вполне понятный. Утоптанный снег на таком морозе скрипит под ногой, как несмазанная дверь.

Мы пересекли тропу и двинулись по нашему склону, по рыхлому снегу, под ёлками. Кедров снова шевелил губами.

Метров через четыреста шорец замер и молча показал вперёд.

Из снега торчала палка. Обычная берёзовая жердина в рост человека, на макушке пучок соломы. Шагах в двадцати за ней — вторая. За второй — третья. Цепочка уходила от большой тропы вправо, в сторону Дубровы.

Под вешками лежала тропка, поуже, но тоже утоптанная.

— Свежая, — уверенно сообщил нам следопыт. — Вечером натоптали. Человек пять. Туда-сюда ходили, много раз.

Тодышев, не дожидаясь приказа взводного, двинулся вдоль вешек, так же, в стороне, под ёлками. Метров через триста лес впереди будто провалился. Деревья обрывались, за ними темнела пустота, а дальше, на той стороне, снова стояли ёлки, только ниже.

Овраг. Глубокий, с крутыми склонами, поросшими ельником. Вешки спускались в него по пологому краю. Снизу доносились голоса. Негромкие, деловые. И какой-то странный шорох, ровный, без перерыва.

Последние метры проползли. Кедров лёг у края под ёлкой, я рядом, Тодышев чуть дальше. Замыкающий остался сзади, приглядывать за тылами.

Луна висела уже низко, над самым лесом, и до дна оврага не доставала. Но снег светился и в тени, на нём хорошо были видны тёмные фигуры. Человек шесть. Двигались цепочкой, плечом к плечу, топали на месте, делали шаг, снова топали. Доходили до склона, разворачивались и маршировали обратно, рядом с прежней полосой. Так мы в детстве во дворе утаптывали снег перед тем, как залить каток.

— Los, los! Festtreten, nicht spazieren gehen! Um halb vier stehen hier zwei Kompanien! (Живее, живее! Утаптывать, а не гулять! В половине четвёртого тут будут стоять две роты!)

Голос был недовольный, начальственный. Унтер, скорее всего.

— Und wo bleiben die Strippenzieher? Der Hauptmann will seine Leitung haben. (А где связисты? Гауптман хочет свою линию.)

— Max geht gleich hoch zur Abzweigung und holt sie ab. Max! Hast du gehört? Ab nach oben! (Макс сейчас поднимется к развилке и встретит их. Макс! Слышал? Марш наверх!)

Кто-то внизу недовольно забубнил в ответ, но цепочка уже двинулась дальше, и бубнёж утонул в шорохе.

Вот, значит, как. Половина четвёртого по Берлину — половина пятого по-нашему. Две роты, вторая и третья, будут здесь, в овраге. Площадки им топчут заранее, чтобы двести человек не стояли по пояс в снегу, а сидели кучно. Удобно.

Кедров тронул меня за плечо, и мы так же ползком двинули обратно. Вернулись под ёлки, к замыкающему.

— Ну? — шепнул взводный.

Я пересказал. Про две роты, про половину четвёртого, про связистов и Макса. Кедров слушал молча. Когда я закончил, он помолчал ещё, потом обвёл нас взглядом.

— Запоминайте, каждый. От изгиба по ручью — триста пар. По ихней тропе — двести шестьдесят. По вешкам — двести, к Дуброве. Если что-то пойдёт не по плану, кто-то должен вернуться кровь из носу.

Логично. Зуев про овраг не знает, ушёл раньше. Значит, всё, что мы тут нашли, сейчас только у нас в головах. Чем больше голов, тем надёжнее. С такими цифрами начарт точку на карте найдёт с ошибкой метров в пятьдесят. Для пятнадцатисантиметрового снаряда — более чем.

Снизу, из оврага, заскрипели шаги. Мы вжались в снег.

Макс прошёл метрах в двадцати от нас. Невысокий, в шинели, винтовка на плече, подшлемник натянут до носа. Топал он не торопясь, ворчал себе под нос что-то про связистов, которых вечно надо ждать, и про унтера, которому самому бы не мешало посидеть ночью на морозе. Скрип его шагов уходил всё дальше и дальше, к большой тропе. Потом стих. Встал, значит, на развилке. Ждёт.

Кедров приподнял голову, посмотрел ему вслед. Потом снова глянул на нас, усмехнулся.

— Язык, — одними губами произнёс он. — Сам к нам вышел. Связистов ждёт — вот и дождётся.

Идея, в общем-то, была разумная, но рисковая.

— Подходим как связисты, — зашептал взводный. — Чайка с ним заговорит. Подпускаем ближе — берём. Тихо. Тодышев, слева. Ты, — он кивнул замыкающему, — сзади.

Подпустим. Вот оно, самое слабое место. Подпустим — и он увидит халаты. Причём не с пары шагов, а гораздо раньше. Он же не идиот, чтобы не заметить, как странно одеты связисты. Да ещё с советским оружием. Темнота темнотой, но она не такая густая, как хотелось бы.

Я стянул правую рукавицу, сунул её за пазуху, вытащил из-за голенища финку и переложил её в рукав, рукоятью к ладони. Подвёрнутый рукав халата раскатал обратно, чтобы спрятать в нём и руку, и нож. Хоть какая-то польза оттого, что халат на два размера больше. Привычка. Если с Максом что-то пойдёт не так, лезть за голенище, да ещё в рукавице, будет поздно.

— Ну, связисты, — шепнул Кедров. — Пошли.

Мы двинули к развилке, но не напрямую, а по широкой дуге. Связистам со стороны оврага взяться неоткуда. Макс ждёт их с большой тропы, оттуда, где она переходит ручей. Значит, и выйти к нему надо именно из немецкого тыла, как и положено порядочным немецким связистам.

Шли минут пятнадцать, по колено в снегу. Луна за это время совсем сползла, легла на верхушки, и под деревьями стало заметно темнее, чем час назад. Хоть в чём-то повезло.

Наконец впереди, между стволами, мелькнула та самая большая тропа. Взводный остановился, прислушался. Теперь он был первым. Потом обернулся к нам и показал уже жестами, вдруг мы за время, пока шли, чего-то запамятовали: Тодышев — влево, в снег, замыкающий — сзади. Мне — вперёд, на тропу. Сам пристроился в шаге за моим правым плечом.

Ступили на тропу. Под валенками сразу скрипнуло, громко, на весь лес. Пусть Макс слышит. Настоящие связисты не крадутся, им прятаться не от кого.

Тодышев сошёл с тропы и пропал между ёлками. Мы двинулись к развилке. Шаг, ещё шаг. Скрип. Финка в рукаве лежала рукоятью к ладони, и её присутствие весьма радовало.

Метров через сорок впереди шевельнулась тень. Отлепилась от ствола и вышла на тропу.

— Seid ihr die Strippenzieher? (Вы связисты?)

Кедров дёрнул меня за рукав.

— Ja doch. Die Leitung zum Hauptmann. (Ну да. Линию к гауптману тянем.) — уверенно ответил я.

Голос у меня вышел ворчливый, усталый. Самое то для человека, которого среди ночи погнали на мороз.

— Na endlich! — Макс двинулся навстречу, загребая сапогами. — Wo bleibt ihr denn so lange? Der Alte flucht schon seit einer Stunde, und der Unteroffizier jagt mich hier rauf, als ob ich… (Наконец-то! Где вас столько носит? Старик уже час ругается, а унтер гонит меня сюда, будто я…)

Он остановился. Резко, на полуслове, словно налетел на стену. Шагах в пяти от меня. Взгляд его скользнул по моему капюшону, по халату, потом дёрнулся вбок, на Кедрова, у которого на груди висел советский автомат.

На секунду фриц застыл. Всего на секунду. Мне кажется, бедолага Макс просто не мог поверить своим глазам и тому факту, что русские настолько обнаглели. Припёрлись в самый тыл и строят из себя настоящих арийцев, при этом полностью облачённые в своё, родное. Даже не переоделись для приличия, чтобы сойти за немцев.

Потом его рука потянулась к ремню винтовки. Грудь под шинелью поднялась: он набирал воздух, чтобы заорать.

Этой секунды мне хватило. Пять шагов — много, когда идёшь, и очень мало, когда прыгаешь. Финка сама выскользнула из рукава в ладонь, и уже в прыжке я развернул её рукоятью вперёд. Живой нужен.

Левой ладонью запечатал ему рот, а правой, коротко, без замаха, ударил тяжёлой рукоятью за ухо. Не со всей силы. Туда, где, как говорил когда-то инструктор под Ханкалой, у любого человека находится выключатель. Нажал — и свет погас.

Вообще я, конечно, мог бы ничего не делать, понадеяться на опыт и профессионализм взводного. Но… мы уже что-то такое проходили с наблюдателем. Хочешь сделать хорошо, делай сам.

Ноги у немца подломились, он осел мне на руки. Я подхватил его под мышки и опустил в снег. Пощупал шею. Под пальцами толкалась жилка. Живой.

Встать получилось не сразу. Руки тряслись так, что финку я едва удержал. Чёртов Чайка. Уже не первый наш фриц. Чего распсиховался?

Голова при этом оставалась ясной и холодной. Сознание-то моё.

Кедров опустился рядом на колени, стянул с немца подшлемник и затолкал ему в рот. Его же ремнём скрутил руки за спиной. Быстро, привычно. Потом обшарил карманы. Солдатская книжка, письма, ещё какая-то мелочь — всё ушло к нему за пазуху. И только после этого поднял голову и посмотрел на меня.

— Ты на хрена сам полез? — шепнул взводный.

— С перепугу, — ответил я и для верности пару раз хлопнул глазами.

— Ну ты… вообще… — Кедров покачал головой, глянул на немца, потом снова на меня. — А ловко ты его. Где научился?

— Само вышло, — пожал я плечами.

Тут же из-за ёлок вынырнул Тодышев. Увидел фрица, потом посмотрел на мои руки. Не знаю, что следопыт хотел увидеть, но я аккуратненько повернулся к нему боком. Ну его к чёрту, глазастого.

Немец застонал, заворочался, замычал в кляп. Очнулся. Ну да, отключка всегда короткая. Это в книжках пишут и в фильмах показывают, как герой одним ударом вырубает человека на час. Хрен там. От силы несколько минут. Кедров подтянул его вверх, поставил на ноги, потом ткнул стволом ППШ под рёбра и кивнул мне: переведи.

— Один звук — и ты покойник. Понял? — произнёс взводный.

— Ein Laut, und du bist tot. Verstanden? — послушно повторил я.

Фриц закивал так часто, что чуть не подавился собственным подшлемником.

Тодышев тем временем разровнял рукавицей снег на тропе, там, где мы возились, а потом ещё и прошёлся сверху, затаптывая.

Хватятся Макса, конечно. Унтер подождёт связистов полчаса, может, час, поругается, потом пошлёт кого-нибудь наверх. Тот найдёт пустую развилку. Если повезёт фрицам — и наш след в снегу. Только что они смогут переиграть? Площадки натоптаны, вешки стоят, первая рота уже на полпути к Дуброве. Новое место для двух рот ночью в лесу за пару часов не подготовишь. Мы только что видели, сколько возни с одним оврагом. Скорее всего, плюнут и оставят как есть. А там посмотрим.

— Уходим, — шепнул Кедров. — Быстро.

До Дубровы без малого три километра. Мимо миномётов, через тропу смены, через посты, через ложбину. Да ещё с пленным на буксире. В общем-то, новая жизнь у меня выходит ещё веселее, чем старая.

Обратно возвращались тем же путём.

Шёл Макс плохо. Сапоги не валенки, в рыхлом снегу он проваливался по колено, спотыкался, падал. Руки связаны, так что падал прямо лицом. Поднимали, ставили, толкали дальше. Минут через двадцать он вдруг засипел, закатил глаза и начал оседать. Кедров выдернул у него изо рта подшлемник.

Немец хватал воздух, как рыба, случайно оказавшаяся на берегу. Нос на морозе заложило, а через тряпку не надышишься. Пришлось кляп ослабить и всю дорогу приглядывать, чтобы наш язык не задохнулся раньше, чем доберётся до комбата.

Луна, как и обещал Тодышев, в начале третьего ушла за лес. Сразу стало так темно, что собственную рукавицу я различал с трудом. Свой след мы теперь не столько видели, сколько угадывали. Шорец шёл впереди, медленно, но ни разу не сбился с пути.

У миномётов было тихо. Пар над норой поднимался всё так же, столбиком. Франц, видать, давно сменился и досыпал где-то свой последний спокойный час. Позицию обошли тем же краем ельника, почти на ощупь.

У тропы, где ходит немецкая смена, пришлось ждать. Тодышев вдруг лёг и махнул рукой. Мы попадали в снег. Кедров вдавил немца лицом в сугроб. Минуты через две заскрипели шаги. Двое. Прошли метрах в пятнадцати, к мыску, вполголоса ругая русский мороз. Макс лежал смирно. Видно, понял, что любой звук сейчас станет для него последним.

Наш вечерний след через тропу так никто и не заметил. Или заметили, но решили, что свои натоптали. Ракеты над мыском взлетали так же размеренно, как с вечера.

Перед ложбиной Тодышев молча толкнул немца в сугроб и вывалял в снегу, как котлету в сухарях. Шинель стала белёсой. Под ракетой такой ком от сугроба сразу и не отличишь. Ложбину проползли минут за сорок. Макса тащили за шиворот, он полз, путаясь в полах шинели, и при каждой ракете утыкался в снег раньше нас. Быстро учился.

К сараю выползли в начале пятого. Часовой вскинул было винтовку, разглядел халаты и опустил. Спросил пароль, взводный ответил.

У сарая нас уже ждали. Лихой, а рядом с ним, привалившись к стене, Хорёк.

— Держи бойца, лейтенант, — усмехнулся взводный и кивнул в мою сторону. — Возвращаю живым и невредимым, как заказывали.

Ротный хотел было что-то ответить, но не успел. Особист буквально оттолкнул его в сторону и подскочил к пленному фрицу.

— Кто брал? — спросил он с каким-то непонятным азартом.

— Чайка, — коротко ответил Кедров. — Сам.

Хорёк посмотрел на меня, хмыкнул. Потом кивнул сам себе. Только что товарищ Пряхин получил подтверждение собственной версии, которая у него сложилась в отношении рядового Чайки.

Зуев, кстати, дошёл. Ещё в половине второго ввалился в штаб и выдал всё слово в слово, как велел взводный. Комбат времени не терял. Сразу позвонил в бригаду: по изгибу ручья не бить, точка будет другая, ждите. Начарт, по словам Лихого, ругался минут пять, но ждать согласился.

В штабе Кедров склонился над картой Хааса. Нашёл изгиб, отложил от него карандашом триста пар вдоль ручья, двести шестьдесят по тропе, двести к Дуброве. Поставил крестик. Гордеев тут же продиктовал всё в трубку. На том конце помолчали, потом что-то коротко ответили.

Трофейные гаубицы бригада использовать тоже разрешила. Немецкими снарядами по немцам — что может быть прекраснее.

Макса допрашивали недолго, он даже не пытался упираться. Ночная прогулка с кляпом во рту сильно способствует откровенности. Я переводил.

Немец подтвердил всё, что мы уже и без него поняли.

После этого Гордеев взялся за третью роту. Развернул её фронтом к лесу, к тому самому краю, откуда позавчера зашли пушкари. Два «максима» из пулемётной роты ушли туда же.

А дальше от нас уже ничего не зависело.

Лихой вернул обе винтовки. Я забрался в свою ячейку, прижал к плечу карабин и стал ждать. Кузьмич сунул мне кружку с кипятком. Молча. На, мол, погрейся, браток. История о том, как Чайка пошёл с разведчиками переводчиком, а попутно прихватил немца в плен, уже пошла гулять по батальону.

Без десяти пять издалека глухо ударил наш бригадный дивизион. Следом рявкнули трофейные гаубицы на краю деревни. Далеко за лесом, километрах в полутора, полыхнуло. Раз, другой, десятый. Вспышки подсвечивали верхушки ёлок снизу, и даже здесь, в окопе, под ногами чуть заметно вздрагивала земля. На задворках часто, деловито захлопали миномёты Ефимова. Эти били ближе, в ельник.

Минут десять продолжался этот концерт. Лейтенант с обмороженным носом, кажется, потратил все корзины до последней. Потом стало тихо.

Что творилось в овраге, я не видел. Да и не хотелось, честно говоря. Картина там весьма живописная: две сотни человек кучно сидят на утоптанных площадках, кругом склоны, бежать некуда, а сверху падают сорок с лишним килограммов стали и взрывчатки.

В шесть по Дуброве всё-таки ударили. Жидко. Несколько снарядов прилетело откуда-то из-за ручья. Мин не было ни одной.

Из леса напротив так никто и не вышел.

А в двадцать минут седьмого затрещало на дальнем краю деревни. Первая немецкая рота появилась из леса точно по расписанию. Связи с батальоном у неё, похоже, не было, и о том, что случилось в овраге, она не знала. Или знала, но приказ есть приказ. Вышла и наткнулась на нашу третью роту, которая ждала её уже полтора часа. Да ещё на два «максима» и на миномёты Ефимова в придачу. Минут двадцать там грохотало так, что у нас звенело в ушах. Потом стихло.

К рассвету всё кончилось.