Глава 18

Солнце поднялось над лесом около девяти. Красное, приплюснутое, будто его тоже приморозило за ночь.

Я сидел в своей ячейке, привалившись спиной к мёрзлой стенке, и смотрел на опушку. Просто пялился на неё как дурак. Казалось бы, надо радоваться, а внутри какая-то пустота.

С дальнего края деревни доносились голоса и скрип полозьев. Там третья рота собирала то, что оставила после себя первая немецкая.

Глаза слипались. Тело Чайки, получив наконец передышку, требовало своё: сна, еды и тепла, причём именно в таком порядке. Лихой прошёл по окопу, глянул на меня и мотнул головой в сторону сарая.

— Иди. Два часа сна. Потом посмотрим.

Как дошёл до сарая, помню. Как лёг на солому — уже нет.

Разбудил меня Лопата. Растолкал, дождался, пока я сяду, вытащил на улицу и сунул в руки котелок с остывшей кашей.

— Хватит дрыхнуть, студент, всё самое интересное проспишь! — Иванченко аж приплясывал от нетерпения. — Ты бы видел, что там у третьей роты творится! Санки, пулемёты, патронов — завались. Миномёт, целёхонький. Фрицев пленных человек двенадцать. Убитых в три раза больше. А наших, говорят, трое всего. И раненых семеро.

Трое. Семеро. Я жевал холодную кашу и пересчитывал про себя. Хороший счёт против потерь фрицев. Хотя этим троим, конечно, от моей арифметики не легче.

— А в овраге? — спросил я.

Лопата сразу поскучнел.

— Туда разведчики с рассветом ходили. Кедров вернулся, сразу пошёл к комбату. Чего доложил — не знаю.

Не успел философ договорить, как на горизонте появился сам Кедров. Шёл от штаба, увидел меня у сарая и остановился. Лицо серое, под глазами тёмные круги.

— Были у оврага, — сказал взводный, хотя я вопросов не задавал. Помолчал, достал кисет, свернул самокрутку, прикурил. Затянулся. — Человек семьдесят там лежит. Может, больше, под снегом не всех видно. Раненых десятка два, кто уйти не смог. Не поверишь, Чайка, обрадовались нам как родным. Ждут теперь, когда мы их заберём. — Он выпустил дым. — Остальные ушли.

— Куда ушли-то? — тут же влез Лопата. Ему кровь из носу требовалась новая порция информации.

— А во все стороны, — махнул рукой взводный. — Тодышев следы смотрел. Кто к ручью, кто вдоль оврага, кто вообще в лес, по целине, без разбору пёр. Не отходили — бежали. Бросали всё, что мешало. Половина, думаю, к своим так и не выйдет. Ночью мороз опять прижмёт.

Он стряхнул пепел в снег, потом продолжил.

— Комбат туда людей отправляет. Взвод с санками. Оружие собирать, раненых фрицев сюда тащить. Мы поведём. Там добра на полбатальона брошено: пулемётов одних с десяток, винтовки, ящики с патронами, гранаты. Миномёт.

— Вам бы поспать, — сказал я Кедрову. — Выглядите совсем уставшим.

— На том свете отоспимся, Чайка, — без улыбки ответил он. — Там, говорят, времени много.

Взводный кивнул мне и пошёл дальше.

Вот и весь итог ночи. Немцы собирались взять Дуброву. Вместо этого к обеду от батальона Хааса мало что осталось.

До полудня отдыхать нам Лихой не дал. Фрицы, получившие по зубам, — народ обиженный, может и гадость какую сделать. Так что рота снова взялась за ломы и лопаты. Поправляли ячейки, таскали ящики с патронами, чистили оружие.

Свой карабин я разобрал прямо в сарае, на перевёрнутом ящике. Проверил, почистил, посмотрел. Оружие как женщина, его любить надо.

Мимо сарая то и дело кто-то шлялся. Сначала к ложбине потянулся взвод из соседней роты с пустыми санками, а впереди, сутулясь, шагал Кедров со своими. Потом с дальнего края деревни к штабу провели пленных. Двенадцать человек в шинелях, обмотанных чем попало, в пилотках под бабьими платками. Шли гуськом, поддерживая друг друга, и смотрели под ноги. У двоих щёки побелели пятнами — поморожены всерьёз. Лопата при виде этой процессии открыл было рот, но Кузьмич молча показал ему кулак, и философ передумал высказываться.

Своих убитых третья рота отнесла в крайний сарай. Хоронить решили вечером, в воронке за огородами. Долбить ломами мёрзлую землю под три могилы сил ни у кого не осталось.

Гришин явился к обеду. Не один — с санками. Санки были немецкие, лёгкие, на широких полозьях, и тянул их пулемётчик сам, отказавшись от помощи. На санках лежали два MG, ящики с лентами, ящик с винтовочными патронами, и длинный чехол.

— Видал? — Гришин остановился возле меня, любовно похлопал по ящику. — Ленты. Полные. Я посчитал — тысячи на три выйдет. Это ж моей фрау на неделю хватит. А в чехле ствол. — Пулемётчик понизил голос, словно сообщал военную тайну. — Запасной. Целый. Ты понимаешь, студент?

Он присел на край санок, оглядел своё богатство и вдруг полез в ящик с винтовочными патронами. Покопался, вытащил четыре обоймы, сунул мне.

— На. Для твоей немки. Бери, бери. Без наркомовских.

Я взял. Двадцать патронов к карабину — по нынешним временам целое состояние. Обоймы, правда, мне без надобности. Прицел сидит прямо над затвором, и зарядить такой карабин с обоймы не выйдет: она просто не встанет в паз. Патроны в магазин придётся закладывать по одному, пальцами. Так что обоймы для меня просто упаковка. Удобная, не более.

— Это за то, что ты ночью отличился, — буркнул Гришин. — Народ болтает, наш студент фрица голыми руками взял. Врут, поди?

— Врут, — согласился я. — Разведчики брали. Я рядом стоял.

Пулемётчик хмыкнул, поднялся и снова впрягся в свои санки. Потащил их к сараю, где ждала его фрау, голодная и пока ещё ничего не знающая о своём счастье.

А я задумался о том, что говорил Аристов. Изменили мои действия историю или нет? В Дуброве — да. Живы красноармейцы, которые должны были сегодня погибнуть. Мертвы больше сотни немцев, которые должны были остаться в живых. А дальше… Пятого мая Холм деблокируют. Так написано в учебниках. Если в мае услышу эту новость, значит, история стряхнула меня, как собака надоедливую блоху. Если услышу другую — значит, так тому и быть.

— Чайка! — От штаба по тропинке бежал посыльный, на ходу придерживая на голове ушанку. — К комбату! Живо! Там особист тебя дожидается.

В штабе было накурено так, что щипало глаза. Гордеев сидел за столом, прижимая к уху трубку полевого телефона, и что-то коротко отвечал, всё больше «так точно» и «есть». Лихой стоял у стены, видимо, явился с докладом, да так и застрял. Хорёк, как обычно, торчал у окна. Похоже, другого места в этой избе он для себя не признавал.

Я вытянулся у порога. Комбат глянул на меня поверх трубки, кивнул: стой, жди.

— Так точно. Обоих. Сегодня же. Есть. — Гордеев положил трубку на рычаг и потёр лицо ладонями, будто умывался без воды. Небритый, глаза красные. — Бригада пленных требует. Всех, кого взяли. Лейтенанта в первую очередь. И того, ночного.

— Их повезу сам, — сказал Хорёк, продолжая при этом пялиться в окно.

— Сам так сам. — Комбат пожал плечами. — Конвой дам. Остальных отправим следом, когда разведчики из оврага раненых притащат.

— И Чайку забираю, — добавил особист. — Нужен его немецкий.

В избе стало тихо. Все, как по команде, посмотрели на меня.

— В бригаде свой переводчик есть, — медленно произнёс Гордеев.

— Есть, — согласился Хорёк. Он наконец отлепился от окна и повернулся к нам. — Один на всю бригаду. А пленных у нас теперь три десятка, и половина из них ценные. Теперь эти двое, Хаас и второй… Немцы по дороге, товарищ капитан, бывают очень разговорчивыми. Особенно когда думают, что рядом их никто не понимает.

Я покосился на особиста. Отмаз для того, чтобы забрать студента с собой, у него, конечно, слабенький. На троечку. Пленные могут и правда шептаться по дороге, это да. Но оба они знают — я говорю по-немецки. Хаас считает мои возможности очень слабыми, а Макс… На его допросе я переводил как положено.

— Чайка мне здесь нужен, — отрезал комбат. — Стрелок он хороший, сам видел.

— Товарищ капитан. — Лихой говорил с Гордеевым, но сам смотрел на Пряхина. Нехорошо так смотрел. — У меня в роте и так восемнадцать штыков осталось. Каждый на счету.

— Съездит со мной и вернётся твой Чайка, — высказался Хорёк. — Как бригада решит, что не нужен, так и вернётся.

Сказано это было спокойно, уверенно, но все прекрасно поняли: заливает особист. Никуда Чайка не вернётся. Не для того Хорёк тащит его с собой в бригаду. На самом деле, думаю, товарищ младший лейтенант хочет показать начальству, какой он молодец. Хааса сам взял, Макса притащил боец, за которого Пряхин поручился. А вот и сам герой, смотрите. Красноармеец, студент, комсомолец и просто красавчик. По-немецки шпарит идеально, стреляет ещё лучше.

Ну и потом, если Хорёк уверен, что я свой и, вполне возможно, проверяю в том числе и его, он будет изо всех сил показывать служебное рвение. И тут его решение отправить одарённого студента в бригаду вполне оправданно.

Ну что ж. Мне тоже в бригаду надо. Не прямо сейчас, может быть, но надо. Из окопа под Дубровой до Ржева, где сидит Модель, никак не дотянешься. А из разведотдела бригады — уже можно попробовать.

Гордеев нахмурился, задумался.

Тут ведь как. Будь на месте Хорька любой другой младший лейтенант, Гордеев послал бы его подальше и ещё объяснил бы, куда именно. Но Пряхин комбату не подчиняется. Пряхин подчиняется особому отделу бригады. И если комбат сейчас упрётся, к вечеру в бригаде будет лежать бумага: капитан Гордеев препятствует доставке ценного бойца руководству, которое этому ценному бойцу найдёт более важное применение. Бумага, может, и ничего не решит. Но и забыта не будет.

— А если не отпущу? — всё-таки спросил комбат.

— Тогда я буду вынужден доложить куда следует, — так же спокойно ответил Хорёк.

— Сам-то что скажешь, Чайка? — неожиданно спросил Гордеев.

— Как прикажете, товарищ капитан, — ответил я, таращась ему в переносицу.

— Как прикажете… — Гордеев хмыкнул. Он ещё раз побарабанил пальцами по столу. Потом махнул рукой. — Ладно. Езжай. Лихой, распорядись. Сани у старшины возьми, лошадь пусть даст ту, что посмирнее.

Комбат повернулся к особисту и посмотрел на него в упор.

— А вы, товарищ младший лейтенант государственной безопасности, запомните. Если бригада мне студента не вернёт, я буду очень сильно горевать. Так сильно, что до конца жизни вам икаться будет.

— Запомню, товарищ капитан, — кивнул Хорёк. Затем посмотрел на меня. — Иди собирайся, Чайка. Час у тебя, студент.

Я развернулся и вышел из штаба. В принципе, вполне довольный итогом данной беседы. Бригада — это хорошо. Соответствует моим планам.

Прощание получилось коротким. На долгое ни у кого не было ни времени, ни сил.

Кузьмич выслушал новость молча. Покивал, пожевал ус, потом полез в свой сидор и вытащил что-то, завёрнутое в чистую тряпицу.

— Сухари. И сахару кусок. Бери, не спорь. — Он сунул свёрток мне за пазуху, похлопал сверху ладонью, будто проверял, хорошо ли лёг. Помолчал. — Ты это… Береги себя, Лёшка.

Лёшка. За три дня Кузьмич ни разу не назвал меня по имени. Всё «студент» да «Чайка». А тут вдруг на сантименты мужика потянуло. Видать, и правда поверил в свою роль наставника.

— Ты там, в бригаде, генералом станешь — нас не забудь, — встрял Лопата. — Особенно меня. Я тебе, между прочим, кашу носил.

Малой ничего не сказал. Подошёл, крепко пожал руку и отошёл, шмыгая носом.

Я собрал вещмешок, взял обе винтовки — и трёхлинейку Рябова, которая вроде при мне и осталась, и немецкий карабин, — бинокль сунул к вещам, которых было кот наплакал, и через час стоял у бани. Встретиться договорились именно там.

Меня уже ждали. Хорёк и Лихой. Ротный отдал обратно книжку красноармейца и письмо. Потом подумал и вдруг крепко меня обнял. А когда обнимал, тихонечко на ушко шепнул:

— Не знаю, кто ты, Чайка, но воюешь хорошо. Давай, не позорь там свою роту.

Хорёк молча посмотрел на наше прощание с Лихим, но ничего не сказал.

Сани оказались обычными деревенскими розвальнями, в которые была запряжена лохматая гнедая лошадка. В санях сидел ездовой с винтовкой за спиной, он же и конвой. Из бани вывели немцев. Хаас шёл первым, прямой, будто на смотр, со связанными за спиной руками. Макс плёлся за ним, втянув голову в плечи. Обоих усадили в задок саней, на сено.

Я пристроился сбоку. Винтовку положил рядом, карабин на колени. Хорёк сел впереди, рядом с ездовым.

Ездовой чмокнул, лошадка дёрнула, и сани заскрипели полозьями по накатанной дороге. Минут через десять Дуброва осталась позади.

Ехали молча. Лошадка бежала ровно, сани покачивались на ухабах. Солнце сползло к лесу и висело над ним, такое же приплюснутое, как утром. Немцы сидели в задке, прижавшись друг к другу. Хаас смотрел куда-то поверх дороги, Макс — себе под ноги.

Минут через двадцать Хорёк перебрался ко мне. Устроился рядом на сене, поднял воротник шинели. Ездовой впереди насвистывал что-то себе под нос и в нашу сторону даже не оборачивался.

— Насчет школы, где ты якобы учился, я, Чайка, выясню, — негромко сказал особист, глядя на дорогу. — Непременно. Числился ли ты действительно среди учеников. Порядок такой, сам понимаешь. Уже написал куда надо. Ответ недели через три придёт, не раньше.

— Понимаю, товарищ младший лейтенант, — кивнул я.

Про себя подумал: круто, конечно, если ошибся с этой школой Карла Либкнехта. Сложно будет объяснить такую «ошибочку».

— Понимаешь… — Хорёк помолчал, а потом заговорил ещё тише, почти шёпотом: — Я ведь не дурак, Чайка. Вижу кое-что. И спрашивать, кто ты такой на самом деле и зачем тебя к нам в пехоту сунули, не стану. Не моё это дело. Раз сунули — значит, надо. — Он снова уставился на дорогу. — Только вот что. Когда будешь своим докладывать… Скажи, что Пряхин не мешал. Помогал даже.

Я ничего не ответил. Ни «да», ни «нет». Сидел, смотрел на заснеженное поле и молчал. Потому что любой ответ сейчас был бы ошибкой. Скажу «да» — значит, соврал, и потом, когда вскроется правда, мне это нехило аукнется. Скажу «нет» — потеряю поддержку особиста. А она мне сейчас ой как в тему. Молчание в таких случаях — лучший ответ. Каждый слышит в нём то, что хочет услышать.

Хорёк кивнул сам себе, удовлетворённо, и больше ничего не сказал.

Сани въехали в лес, и сразу стало сумрачно. Хаас вдруг шевельнулся, наклонился к Максу, заговорил вполголоса, быстро, как говорят между собой люди, уверенные, что их никто не понимает:

— Max, hör mir zu und dreh dich nicht um. Sobald wir aus dem Wald heraus sind, springst du nach links in den Schnee. Um den mit dem Gewehr kümmere ich mich selbst. (Макс, слушай и не оборачивайся. Как только выедем из леса, прыгай влево, в снег. Тем, что с винтовкой, я займусь сам.)

Мои пальцы машинально сжались на ложе карабина. Тело Чайки среагировало раньше, чем голова успела переварить ситуацию и выдать правильный паттерн поведения. Полсекунды, не больше.

Только ровно в эти полсекунды Хаас вдруг резко повернулся и уставился прямо на меня. Спокойно, внимательно, с интересом.

Твою же мать. Купился. Как первогодок на учебной тревоге. Старый, как мир, приём: скажи рядом с врагом что-нибудь такое, на что нельзя не среагировать, и смотри, как он себя поведет. Конкретно сейчас Хаас, похоже, получил именно то, что ждал. Потому что рожа у него вдруг стала очень довольная.

Он чуть заметно улыбнулся, а потом заговорил по-немецки:

— Расслабьтесь, молодой человек. Никто никуда не прыгает. Я лишь хотел проверить, понимаете ли вы меня. Помнится, во время допроса вы очень успешно строили из себя кретина-недоучку. Хотел убедиться, что это всего лишь игра. Талантливая, кстати.

Он помолчал, словно давая мне время оценить сказанное, и продолжил тем же ровным, почти светским тоном:

— Знаете, пока мы сидели в бане, Макс рассказал, как вы разговаривали с ним на развилке. Свободно, без всякого акцента. А потом так же прекрасно переводили его допрос. Макс отметил ваше произношение. Оно один в один как у настоящего берлинца. Точно такое же, как у человека, который той ночью выдал себя по телефону за обер-лейтенанта Бреннера. Это ведь были вы, не так ли?

Я продолжал молча смотреть на фрица. Внешне совершенно спокойный. Внутренне, впрочем, тоже.

— Тут ведь вот какое дело, господин солдат, — продолжил Хаас. — В самом знании немецкого языка для вас проблемы нет. Это понятно. А вот в том, что вы сначала активно изображали его незнание, — очень даже может быть. Да и про Бреннера, так понимаю, не рвались рассказывать своим. Как вы, русские, говорите? После драки кулаками не машут? Пожалуй, верно. Наш батальон разбит. Многие погибли. Казалось бы, какая мне разница до какого-то странного русского, который то дураком прикидывается, то вдруг говорит на чистейшем немецком языке. Но… — Хаас немного подался вперёд и с откровенной ненавистью выплюнул: — Я хочу, чтобы вы сдохли, господин солдат. Именно вы. Вашими усилиями мы дважды обломали зубы. Дважды! Только по вашей вине. Если бы вы не сообщили тогда по связи про жалкую кучку русских, если бы вы не пошли в разведку…

Фриц снова осёкся. Помолчал, потом с кривой усмешкой закончил:

— В вашей бригаде ведь наверняка есть настоящий переводчик. Завтра я ему всё это расскажу. Про то, как вы изображали из себя Бреннера, но скрывали это. Будут ли у вас проблемы? Не знаю. Однако буду очень рад, если да.

Хаас наконец окончательно заткнулся и, вполне довольный, отвернулся.

А вот Хорёк, всё это время молча наблюдавший за фрицем, который вдруг ударился в рассуждения, наоборот, активизировался. Он подвинулся ближе ко мне, тронул моё плечо, а потом напряжённым голосом спросил:

— Что он сказал, Чайка? И при чём тут Бреннер?