Глава 46

Глава 46

Схватки начались ночью.

Не киношно. Не с ведром воды и криком “началось!”. Сначала просто потянуло поясницу. Потом низ живота. Потом отпустило. Я решила, что тренировочные. Полежала. Подышала. Попробовала уснуть. Через двадцать минут боль вернулась. Уже чётче. Уже ритмичнее.

Я села на кровати и поняла: всё.

Вот теперь правда всё.

— Мам, — позвала я тихо.

Она проснулась мгновенно. Как будто не спала вообще последние недели.

— Что?

— Кажется… пора.

Дальше всё было быстро и одновременно бесконечно. Сумка. Документы. Такси. Холодный воздух на лице. Коридоры роддома. Чужие руки. Вопросы. Осмотр. Кивок врача:

— Остаёмся. Родовая деятельность началась.

И страх.

Большой. Животный. Настоящий.

Я читала. Смотрела видео. Дышала на курсах. Убеждала себя, что женщины рожают каждый день и ничего, не умирают массово. Но в ту секунду, когда меня перевели в родзал, вся моя подготовка ссыпалась куда-то в пятки.

Было только одно:

я должна родить своего сына.

Часы распались. Боль тоже распалась на отдельные пики. Сначала терпимо. Потом хуже. Потом ещё хуже. Потом мир сузился до белого света, металла, пота, дыхания и животного “ещё”. Я держалась, как могла. Кричать не хотела. Но в какой-то момент всё равно застонала так, что сама себя не узнала.

— Дышим, мама, дышим, — говорила акушерка.

Мама.

Да.

Я уже была мамой, даже ещё не увидев его.

Между схватками я проваливалась в полубред. И почему-то именно в эти минуты всё время вспоминала Артёма. Его руки. Его голос. Его невозможную привычку всё контролировать. И думала с безумной, почти обиженной яростью:

Где ты?

Ты должен был быть здесь.

Ты должен был знать.

Но это я выбрала иначе.

Я.

К утру сил почти не осталось.

Мне казалось, я не смогу. Что тело сейчас просто расколется. Что я слишком маленькая, слишком измученная, слишком одинокая для такой огромной боли.

А потом мне положили его на грудь.

Тёплого.

Скользкого.

Кричащего.

Живого.

— Поздравляем, у вас мальчик.

Я смотрела на него сквозь слёзы и вообще не понимала, как мир после этого должен продолжать существовать в прежнем виде.

Он был крошечный.

Мой.

Смятый, красный, сердитый.

Совершенный.

— Мирон, — шепнула я, целуя мокрый лобик. — Мой хороший.

Он заплакал громче.

А я вместе с ним.

Потому что никогда ещё не чувствовала такой чистой, дикой, разрывающей любви.

А потом он открыл глаза.

Совсем ненадолго.

И у меня внутри всё оборвалось.

Потому что в этом маленьком, невозможном лице уже были черты его отца.

Тот же лоб.

Те же тёмные ресницы.

Тот же поворот бровей.

Я прижала сына к себе крепче, закрыла глаза и поняла:

что бы я ни делала дальше, спрятать прошлое окончательно у меня всё равно не получится.

Оно уже лежит у меня на груди.

И дышит.