Глава 45

Глава 45

После больницы врач запретила мне геройствовать.

Больше отдыха.

Меньше нервов.

Никакой спешки.

Идеально, если бы мир просто перестал существовать до родов.

К сожалению, мир так не работает.

Я почти перестала выходить из дома. Живот был уже большой, тяжёлый. Ходить стало сложнее. Спина болела. Мирон пинался так, будто у него внутри дискотека и никакие мои уговоры не действуют. Ночью я просыпалась по пять раз: в туалет, попить, перевернуться, потому что он упирался пяткой прямо в ребро и решал, что это прекрасный способ общения с матерью.

Но всё это — боль, тяжесть, отёки, бессонница — почему-то казалось священным.

Я терпела с нежностью.

С каким-то жадным счастьем.

Потому что это был он.

Мой сын.

Иногда я сидела в детской, которую мы с мамой обустроили из маленькой гостевой комнаты, и просто смотрела. Белая кроватка. Комод. Полки. Плед с медвежатами. Ночные лампы. Маленькие бодики, развешанные по размеру. Крошечные носки. Смешные шапочки.

Как будто в этой комнате уже жил воздух ребёнка.

Я прикладывала ладонь к животу и говорила:

— Видишь, Мирон? Всё тебя ждёт. Ты только приходи хорошо, ладно?

На восьмом месяце он вдруг начал икать. Это ощущалось странными ритмичными толчками внутри, и я каждый раз смеялась, а потом умилялась до слёз.

Если бы мне кто-нибудь раньше сказал, что можно плакать от икоты другого человека внутри себя, я бы решила, что это психическое расстройство.

Возможно, материнство и есть его очень нежная форма.

В начале февраля Артём снова дал о себе знать.

Не сообщением.

Не звонком.

Он прислал детскую коляску.

Чёртова коляска.

Огромная коробка стояла у подъезда, когда мама возвращалась из магазина. На карточке доставки стояло её имя, но внутри лежала записка его почерком:

“Не спрашивай, откуда знаю, что тебе это нужно. Просто возьми.”

У меня подогнулись ноги.

Нет.

Нет-нет-нет.

Он не может знать.

Не может.

Это совпадение.

Просто совпадение.

Может, прислал в расчёте на племянника кого-то? Может, это вообще не то? Может…

Коробку вскрыли прямо в прихожей.

Там была коляска.

Для новорождённого.

Серая. Дорогая. Идеальная. Та самая модель, на которую я пару раз смотрела в магазине и сразу отворачивалась, потому что она стоила как крыло самолёта.

Я сидела на корточках рядом с коробкой, и у меня звенело в ушах.

— Он знает, — прошептала мама.

— Нет.

— Ева.

— Нет! Не может!

Но внутри уже медленно, беспощадно расползался страх.

Он знает.

Или хотя бы догадывается.

Мама присела рядом.

— Что будем делать?

Я смотрела на коляску, и у меня по щекам катились слёзы. Потому что, чёрт побери, даже в этом он был идеален и невыносим одновременно. Он не вломился. Не устроил сцену. Не потребовал объяснений. Просто прислал то, что нужно ребёнку.

Как будто говорит: я где-то рядом. Я всё равно участвую. Даже если ты меня вычеркнула.

— Ничего, — выдохнула я. — Уже ничего не будем делать. Просто ждать.

— Чего?

Я положила ладонь на огромный живот.

Мирон как раз сильно толкнулся, будто отвечая за нас двоих.

— Его.