Глава 54

Глава 54

Я не хотела.

Правда.

Всем своим измученным, материнским, испуганным существом не хотела.

Потому что знала: это точка невозврата.

Стоит Артёму увидеть Мирона не в переноске мельком, не в холле клиники, а по-настоящему — и всё. Он уже не отойдёт ни на шаг.

Но сын плакал всё громче.

А у меня внутри вдруг что-то надломилось от одного только выражения на лице Артёма.

Не злого.

Не властного.

Сломанного.

— Только на минуту, — сказала я хрипло.

Он кивнул сразу.

Так быстро, что я поняла — ожидал отказа до последнего.

Мы вошли в комнату все вместе. Я — первой. Артём — за мной. Остальные остались в коридоре.

Мирон лежал в кроватке, красный от плача, сжимая крошечные кулачки. Я подошла, уже собираясь взять его на руки, когда почувствовала рядом Артёма.

Он остановился в шаге.

И замер.

Я видела, как он смотрит на сына.

Как будто мир сейчас впервые стал настоящим.

Как будто до этой секунды все слова были только словами, а теперь — плоть. Кровь. Лицо. Дыхание. Его ребёнок.

У Артёма дрогнула нижняя челюсть.

Он медленно опустился на корточки у кроватки.

Очень осторожно.

Словно боялся, что если двинется резко — всё исчезнет.

— Господи… — выдохнул он.

Мне пришлось отвернуться на секунду.

Потому что видеть это было почти невыносимо.

Он поднял на меня глаза.

— Можно?

Всего одно слово.

Но в нём было столько, что у меня внутри всё сжалось в узел.

Я молчала.

Слишком долго.

Потом всё-таки кивнула.

Он протянул руки неуверенно. Не так, как мужчины обычно берут чужих младенцев — с опаской, неловко, как коробку с чем-то хрупким. Нет. В его движении была странная природная точность. Как будто тело само знало.

Когда Мирон оказался у него на руках, плач оборвался не сразу, но быстро стих.

Сын смотрел на него мутными, ещё мокрыми глазами.

Артём — на сына.

И я увидела то, чего боялась больше всего:

между ними уже было что-то.

Что-то мгновенное.

Плотное.

Неоспоримое.

Кровь тянется к крови быстрее любых решений.

— Он… — голос у Артёма сорвался. Он сглотнул и попробовал снова: — Он тёплый.

Я чуть не рассмеялась и не разрыдалась одновременно.

Глупейшая фраза на свете.

И самая страшная.

Потому что она была о том, что никакие месяцы разлуки не отменяют простого факта: его сын у него на руках.

— Мирон? — спросил он, не отрывая взгляда от ребёнка.

Я кивнула.

— Почему это имя?

— Просто знала, что так будет.

Он тихо провёл пальцем по щеке сына.

Мирон нахмурился — так же, как хмурится он сам, — и я увидела, как Артём почти болезненно выдыхает.

— Он на меня похож.

Не вопрос.

И не похвала.

Приговор.

— Да, — сказала я.

Артём поднял на меня глаза.

И в них уже не было только злости.

Там была обида, такой силы, что я едва не отступила.

— Ты смотрела на него каждый день. И молчала.

Я почувствовала, как наворачиваются слёзы.

— Да.

Он закрыл глаза.

На секунду.

Крепче прижал Мирона к груди.

И вот в этот момент я поняла: назад уже точно ничего не будет.

Ни покоя.

Ни тишины.

Ни моей полной власти над жизнью сына.

Потому что отец уже вошёл в комнату.

И, как бы мне ни было страшно, это уже нельзя было отменить.