Глава 72

Глава 72

В больнице ночь не идёт.

Она просто тянется.

Каплями. Писком аппаратов. Чужим детским плачем. Шагами медсестёр в коридоре. Тяжёлым, больным временем, в котором каждая минута похожа на маленькую казнь.

Мирону поставили катетер.

Это было первое, что сломало меня окончательно.

Он плакал, выкручивался, маленькая ручка была у медсестры в пальцах, а я стояла рядом и чувствовала, что сейчас сама упаду, потому что невозможно смотреть, как игла входит в такую крошечную вену, и при этом не умереть.

Артём стал между мной и процедурным столиком так, чтобы мне не было видно всего.

Не спросил.

Не предупредил.

Просто понял.

Я вцепилась в его пальто сзади, как в поручень на краю бездны, и закрыла лицо.

— Шшш, — тихо сказал он не то сыну, не то мне. — Всё. Всё. Всё.

Когда Мирона наконец вернули мне, уже сонного от усталости и лекарств, я села на кровать и поняла, что не чувствую ног.

Артём остался.

Конечно, остался.

Сначала врачи хотели его выгнать — “только один взрослый сопровождающий”. Он посмотрел на них так, что даже я бы, наверное, подписала ему отдельный пропуск в реанимацию, если бы от этого зависело время его ухода. В итоге разрешили “до утра, тихо”.

Он устроился на пластиковом стуле у стены и не сводил глаз с сына.

В палате было полутемно. Только ночник у кровати и лампы в коридоре через матовое стекло. Мирон дышал тяжело, но уже ровнее. Температура начала медленно спадать.

Я сидела рядом и только тогда поняла, насколько меня трясёт.

— Ты сама горишь, — сказал Артём тихо.

— Нормально.

— Врёшь.

Удивительно, как некоторые вещи не меняются даже на фоне капельницы в детской руке.

Он встал, снял с себя свитер, накинул мне на плечи.

— Не надо.

— Надо.

Я не стала спорить.

Просто потому что не осталось сил.

Через какое-то время он вышел в коридор, вернулся с двумя стаканами кофе из автомата.

— Держи.

— Я не хочу.

— Пей.

— Не могу.

Он присел рядом на край стула.

— Ева, если ты сейчас свалишься, легче никому не станет.

Я взяла стакан.

Пальцы у нас соприкоснулись.

И это оказалось почти невыносимо.

Потому что всё ещё было слишком живым. Даже здесь. Даже сейчас.

Мы сидели молча. Пили мерзкий больничный кофе. Смотрели на сына. И в этой тишине было больше близости, чем в сотне разговоров о “порядке общения”.

— Я думал, сдохну, пока ехал, — сказал он наконец.

Я медленно подняла на него глаза.

Он смотрел на Мирона.

— Когда ты сказала “температура”, у меня всё внутри оборвалось. Я понял, что не выдержу, если с ним… — он осёкся, сжал челюсть и не договорил.

Мне тоже не хотелось слышать до конца.

— Всё будет хорошо, — прошептала я.

Он кивнул.

Но не потому что поверил.

А потому что это была единственная фраза, за которую сейчас можно было держаться.