Глава 12

— Слышали? Слышали? Слышали? — неслось по всему Городу.

— Что? Что? — отзывалось в ответ.

Если и есть на свете любопытный народ, так это римляне, завзятые любители новостей и сплетен. Сплетен в Городе всегда было предостаточно, а вот с новостями туго. Особенно с хорошими. Хорошие новости последние лет десять обходили Рим стороной.

— Светлейший Констанций (1) с готами замирился! — выдохнул сияющий кузнец Петр, который ради такого случая взял сразу две Марковы лепешки.

— Как замирился? — полюбопытствовал Марк, который, к величайшему своему стыду, из здешней истории помнил только Аэция и Бонифация. Кто-то из них с кем-то враждовал, а потом глупый император убил Аэция, и стало совсем плохо. Пришли вандалы, и Рим превратился в город-призрак.

— На землю их посадил, — охотно пояснил кузнец. — В Аквитании! Они теперь федераты императорские! За нас воевать будут.

— О как! — вежливо кивнул Марк, отдавая теплые лепешки.

Констанций? Марк напряг память мальчишки-римлянина, в чье тело его занесло. Магистр армии? Императорский зять?

— А еще благороднейшая Плацидия дочь родила! — кузнец сиял так, словно родил он сам. — Гонец из самой Равенны прискакал! Народу хлеб раздавать будут! А в цирке игры устроят!

— Игры — это хорошо! — улыбнулся Марк. — Четыре нуммия с тебя, сосед. Как назвали благороднейшее дитя?

— Гонория (2)! — кузнец расплатился и пошел к себе, жадно чавкая. Сегодня лепешки сделали с мелко нарубленной бараниной, что должно было привнести некую новизну в уличную кулинарию.

Марк поймал вдруг себя на странной мысли. Он едва ли не впервые задумался о том, что выходило за пределы Субуры, еды и коллегии пекарей. И ему даже стыдно за себя стало. Тут туго с новостями, все они в столице. Гигантский Рим — всего лишь второй город Запада. Император сидит в неприступной Равенне, защищенной морем и кольцом болот. А в Риме нет никого выше префекта Волузиана и папы Зосимы. Императора здесь уже много лет в глаза не видели, а римский Сенат стал советом, где богатейшие магнаты обсуждают скачки и будущие браки детей.

— Слава Констанцию! — орали на улице нетрезвые уже люди.

— Слава спасителю!

Волны восторга катились по улицам. Счастливые вести передавались из окна в окно, а прямо перед пекарней обнимались едва знакомые люди. Они плакали и пили за здоровье магистра армии. Избавление от готского меча, вечно висевшего над головой, казалось всем немыслимым счастьем.

— Сын! Пойдем! — в лавку зашел Тит. — Мастер закончил. Фауста посидит в таберне.

— Я тоже хочу посмотреть! — заныла девчушка, но отец оборвал ее.

— Насмотришься еще! Иди торговать, ленивая девка!

Надутая Фауста сменила Марка, и тот вошел в пекарню, в центре которой стояла бочка шириной в пару локтей, с воротом и валом, к которому приделаны деревянные лопасти. Не бог весть что, но работа хорошая. Крепкие дубовые клепки, вал и лопасти без единого сучка, железные обручи и надежные крепления. Мастер с гордостью показал.

— Вот, принимайте! Работа добрая!

— Хорошо вроде все, — задумчиво произнес Марк, взявшись за ворот.

Он сделал круг, а лопасти послушно закрутились вслед за ним. При желании можно будет осла впрячь, но пока и этого вполне достаточно. Весь объем теста на дневной урок за один-два раза вымесить можно. Красота!

— Благодарствую, — кивнул мастер, получив причитающуюся в счет оплаты буханку. — Помоги вам святой Петр, добрые люди. Пусть хлеб ваш будет слаще меда. Я теперь завтра зайду.

— Заходи, почтенный, — кивнул Тит, который гладил бочку трясущейся рукой.

Марцелла сидела рядом и гладила ее тоже. А потом и Лета присела к ней. Люди, вымесившие своими руками тысячи фунтов теста, просто смотрели на деревянную бочку с рычагом и не могли поверить своему счастью.

— Да неужто услышаны молитвы мои? — всхлипнула Марцелла, закрыв глаза изуродованной кистью. — Хоть дочери хорошую жизнь увидят. Не будут ломаться на работе, как я… как мать моя и бабка. Все ведь в могилу сошли до срока. От жара, от работы непосильной…

— Дай боги здоровья только, — Тит снова закашлялся и вышел на улицу, чтобы сплюнуть густую мокроту.

Сдает старик, с болью подумал Марк. Исхудал, отдыхает чаще. А сажать хлеб теперь и вовсе приходится одному Марку. Не выдерживает пекарь быстрой работы, может сомлеть прямо у печи. А там ни мгновения потерять нельзя. Вся посадка должна на поду в одно время оказаться. Иначе те хлеба, что сзади, подгореть могут.

Следующим утром семья встала без привычных стонов. Помолились, поели быстро и спустились в пекарню, где дрыхнул африканец Север.

— Поднимайся давай! — толкнул его Тит. — Работать пора.

— Знаешь, почтенный пекарь, — рот Севера рвался в зевоте. — Когда я был моложе, то усмирял свою плоть плетьми и ношением власяницы. А теперь я этого не делаю. Как думаешь, почему?

— Понятия не имею, — удивленно посмотрел на него Тит. — Наверное, раньше ты был скорбен на голову, а теперь излечился. Кто в ясном уме будет истязать себя плетьми!

— Ты не понимаешь ничего! — отмахнулся от него Север. — Кто претерпевает страдания на грешной земле, тот не получит их в жизни вечной. Твоя пекарня хуже любых плетей. Она так мою плоть смиряет, что никакие плети не нужны.

— Я просто пекарь, — пожал плечами Тит, который мало что понял из сказанного. — Я ученостям не обучен. Я живу так, как мой отец жил. А до него — дед и прадед. Мы испокон веков пекари. Да цезарей еще хлеб пекли. Нравятся тебе мучения — вступай в коллегию. Страданий столько получишь, что тебя живьем в рай возьмут.

После этого мужчины всыпали в тестомес смолотую с вечера муку, залили воды, бросили кусок вчерашнего теста и горсть соли. Север взялся за рычаг и начал ходить по кругу, распевая псалом сто двадцать седьмой. Он его каждое утро пел.

— Блажен всякий боящийся Господа, ходящий путями Его.

Ты будешь есть от трудов рук твоих:

блажен ты, и благо тебе!

Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем;

сыновья твои, как масличные ветви вокруг трапезы твоей.

Через четверть часа он закончил, и вся семья Тит села вокруг, не слишком понимая, что делать дальше. Весь привычный порядок работы сломан. Раньше они знали, чем каждую секунду заниматься будут. А теперь, получается, не знали. И было им от этого незнания как-то неуютно. Как будто крадут что-то, бездельничая, когда надо работать.

— У тебя еще одной бочки нет, — ехидно спросил Тит у сына, — чтобы тесто быстрее всходило? Получается, без дела сидим.

— Так, может, батюшка, — несмело спросила Фауста, — теперь хоть поспать можно будет подольше? Раньше пекарей во всей Субуре только варнаки встают. Так они ограбят людей и спать ложатся. А мы дальше работаем.

— Вам лишь бы бездельничать, — проворчал Тит, но справедливость сказанного признал. Делать и впрямь нечего. Печь топить еще рано. Они так и просидели час с лишним, пока тесто не поднялось. И тут старый пекарь выдал такое, отчего все едва в обморок не упали.

— Завтра с рассветом встаем. А тесто замешаем с вечера. Оно ночью медленно подниматься будет. Хлеб лучше выйдет.

— Мне это снится, — гробовым голосом произнес Марк. — Мы, наконец, выспимся? А так и раньше можно было?

— Нельзя, — покачал Тит. — Мы бы нипочем не успели. Раньше у нас такой бочки не было. Если в пекарне тесто днем оставить, оно скиснет. А вот если в прохладе его держать, то хлеб ароматней будет, мякиш пышный, да и корка красивая выйдет. Так еще мой дед делал, но у него два раба было.

— Понятно, — выдохнул Марк. — Давайте работать, что ли. Ма, ты на весы?

Тесто доставали из бочки, забивали форму-делитель, взвешивали и оставляли еще на час, чтобы как следует подошло. К тому времени уже разогрелась печь, наполнив пекарню невыносимым жаром. Тит проверил хлеба, потыкав их пальцем и, ощутив нужную упругость, взял нож и сделал глубокие насечки. Лета начисто вымыла раскаленные кирпичи, заполнив пекарню паром, а Марк быстро забросал под хлебами и закрыл крышку. Теперь только ждать…

— Почему песочных часов нет? — загрустил он. — И термометра. Ну ведь все на глаз делается! Непорядок. Почему великий Рим до такой простой вещи не додумался? Тут и время меряется по-дурацки (3)…

Сдача хлеба в тот день превратилась в форменную пытку. Рождение племянницы у августа Гонория — праздник для всех, кроме пекарей. Им урок едва ли не вдвое увеличили. Хлеб для раздач из воздуха не возьмется. Люди стонали, хватались за головы, но слушать их никто не стал. Печь хлеб — это не заработок, это повинность.

— Ох, почтенный Виталиан, — заискивающе поклонился Тит. — Может, поменьше мне зерна дашь? У меня столько и осел не увезет.

— Завтра еще приедешь, — фыркнул тот. — Не патриций чай. Тебе велено печь, так пеки.

— Как твое здоровье, почтенный Виталиан? — спросил Марк. — Тебя долго не было видно. Люди сказали, ты болел.

— Проходи, — скривился менсор, и его рука, ставившая печать, едва заметно дрогнула. — Не задерживай людей, пекарь!

— Значит, все-таки ты, — укоризненно посмотрел на сына Тит. — Ты и дружок твой на голову скорбный. Все бога поминает, а божьего в нем ни на волос.

— Я все слышал, — обиделся Север, который подошел сзади. — Зря ты так, добрый пекарь. Я никакого удовольствия от чужих мучений не получаю.

— А от чего ты его получаешь? — с любопытством спросил Тит.

— От вразумления заблудших, — серьезно ответил Север, — Сколько недовесил тебе этот негодяй? Все так же, десятую часть?

— Двадцатую, — неохотно сказал Тит. — Он не знает, кто его избил. На всякий случай всех теперь боится.

— Вот видишь, — назидательно поднял палец Север и хотел было изречь какой-нибудь подходящий стих из псалтыри, но тут к ним подошел писец «хлебного дома».

— Куратор Афраний требует тебя к себе, пекарь!

— Давно этого живоглота не было слышно, — простонал Тит. — Всеми богами заклинаю, молчите оба! Молчите и кланяйтесь!

В этот раз визит к господину куратору вышел скоротечным. Дело было в двух хлебах, которые надлежало доставить к ужину. Афраний даже не утруждался тем, чтобы придумать провинность. Он просто приказал. Тит шел домой угрюмый, Марк злой, а Север сиял счастливой улыбкой. Он вновь обрел вкус к жизни. Ведь он еще никогда не встречал воплощения нескольких злых помыслов сразу. Гордыня, чревоугодие, сребролюбие, тщеславие, и все это в одном человеке. Наивный провинциал, незнакомый с чиновным миром Рима. Что с него взять.

От «хлебного дома» они шли молча, но когда добрались до пекарни, послышался женский крик. Навстречу им бежала растрепанная Зоя, а за ней несся пьяный возчик с соседней улицы, размахивающий кулаками и изрыгающий проклятья. Прим попытался задержать ухажера матери, но один хороший толчок, и худосочный мальчишка улетел в пыль. Соседи высунулись из окон, с любопытством обсуждая забавное зрелище.

— Так ей, шлюхе! — визжала Евфимия. — Зубы оставшиеся выбей!

— Задай ей, Фурий! — орала Мириам, которая сегодня с ненавистной соседкой была полностью солидарна. Замужние бабы гулящих ненавидели всей душой.

— Спасите! Убьет меня!

Обезумевшая от ужаса Зоя бросилась к пекарям, а те прикрыли ее своими спинами.

— Дайте ее сюда! — орал возчик. — Я ей ребра пересчитаю!

— Ты чего от нее хотел? — спросил Марк.

— А тебе что за дело? — начал трезветь мужик. Он крепок и зол. От него несет вином и острым запахом пота.

— Оставь ее, — Марк ляпнул первое, что пришло в голову. — Не стыдно бабу бить?

— Не о чем мне с тобой говорить, — засопел возчик. — Она шлюха, должна свое место знать. Я ей плачу, чтобы удовольствие получить. А она…

— Ты не стала с ним спать? — повернулся Марк к Зое.

— Да я сделала все, — уверила та. — Я свое дело знаю. Да только он напился так, что у него стручок подниматься не хочет. Я виновата, что ли? Да и врет он. Ни нуммия мне еще не заплатил!

— Старая шлюха! — вынес свой вердикт возчик. — Старая и страшная. Потому и не встает на тебя. Пойду молодую возьму. С голоду сдохни, корова! А ты, Марк, постыдись! Кого защищаешь? Если она родня тебе, то почему позорным делом занимается?

И возчик гордо удалился, не слушая пересуды, что неслись через его голову. Связываться с тремя здоровыми мужами он не решился.

Соседи поглядывали удивленно, перебрасывались короткими фразочками. Кто-то жалел, что шлюхе не намяли бока, а кто-то жалел ее саму. Одна, мол. Хоть кто-то вступился. Марк ощутил на себе короткое прикосновение взглядов. Они мазнули его и тут же убежали, потеряв всяческий интерес. По улице как раз бежала коза, вырвавшаяся из загона термополия. Она переключила внимание людей на себя.

— Ставлю пять нуммиев, что до Аргилетума добежит! — заорал кто-то.

— Отвечаю! — ответили ему. — Крисп ее раньше поймает!

— Спасибо, Марк, — слабо улыбнулась Зоя, поглаживая по голове Франка. Мальчонка подбежал к ней и вцепился в юбку. — Фурий — неплохой человек, но как напьется, дурак дураком. У него жена умерла, горюет.

— Понятно, — кивнул Марк. — Не буду в следующий раз за тебя вступаться. Пусть бьет, раз хороший.

— Нет-нет! Что ты! — всполошилась Зоя. — Он бы меня так отделал, что я день лежала бы! Спасибо тебе!

— Видели, соседи? — переговаривались над их головами без малейшего стеснения. — Что за дела творятся!

— Да, чудно! Коза убежала. Вот смех!

— Да не про козу я! Пекарь одно слово сказал, и он ушел…

— Почему?

— Да кто с Марком связываться захочет? Он же отчаянный…

— Да не, он с головой. Отчаянный Орфей был. Гы-гы…

Марцелла сидела в таберне, пересчитывая медяки. На ее лице блуждала довольная улыбка. Сегодня много лепешек ушло, да и хлебов немало взяли. Рядом с ней — вощеная дощечка. Там записаны те, кто не платил денег. Башмачник принесет сандалии на Лету, когда возьмет еще два хлеба сорта секундариус. Зеленщик вернет долг травами. А Никита принесет мяса, когда пригонит гурт. Сейчас он уже подъел почти все, что заработал в прошлый раз.

Марк с отцом пошли в пекарню. Жар печи уже остыл, и внутри сейчас почти так же, как на улице. Они разобрали работы. Нужно наколоть дров, притащить воды и замесить тесто на завтра.

— Я за водой, — заявил Север, взяв ведра.

Марк отмерял муку напевая:

— Ни кочегары мы, не плотники,

Но сожалений горьких нет, как нет.

А мы тут пекари… высотники?

— А дальше я не придумал, — сказал он сам себе.

Марк, напевая по кругу прилепившуюся песенку, высыпал в бочку муку, вылил воду, бросил соль и закваску. Полсотни кругов туда, полсотни назад, и замес готов. Скучно только ходить, как осел, но это невеликая печаль. Раньше они несколько часов на ту же работу потратили бы. Сущая каторга, после которой даже у сильного мужа руки отваливаются. А сейчас и вовсе урок двойной. Те, у кого тестомеса нет, вообще спать не будут.

Марк управился быстро, накрыв тесто полотном. Оно поднимется к утру, а семья как следует выспится. Неужели они встанут с рассветом, как все приличные люди. Марк счастью своему не верил.

— А жизнь-то налаживается! — промурлыкал он, сидя на табурете у пекарни. — И куда теперь буду свободное время девать?

Марк смотрел на узкую, вымощенную каменными плитами улицу, на высоченные дома, полные несчастных людей, крыс и блох. На осликов, везущих мимо него тележки с углем, зеленью и мясом. Он слушал пустопорожнюю болтовню соседок, орущих через дорогу. Он пока не понимал, что его беспокоит. Что-то важное случилось сегодня, но что именно, понять не мог. Да вот же оно! Самое важное донеслось до него в обрывках слов.

— Слышали, Марк шлюху защитил…

— Зачем это ему?

— Сказал, не лезь, и он послушал…

— Во дела… Фурий? Да он же, как выпьет, совсем дурак…

Марк перестал слушать бабью трескотню, прикрыл глаза и подставил лицо ветру.

1 Флавий Констанций — муж сестры императора Гонория, великий полководец, спаситель Западной империи, которая уже и в тот момент едва держалась. Его жену звали Галла Плацидия, дочь Феодосия Великого. Судьба этой удивительной женщины достойна отдельной книги. Замуж Галлу выдали насильно, отчего своего мужа она терпеть не могла. Впрочем, это не помешало ей родить дочь и годом позже сына. В 421 году Флавий Констанций стал императором, соправителем Гонория. Известен как Констанций III. Он правил всего семь месяцев.

2 Юста Грата Гонория — та самая женщина, что послала свое кольцо Аттиле, предлагая себя в жены. Этот ее поступок привел к неисчислимым бедствиям, поскольку владыка гуннов пришел за невестой, а ему ее так и не отдали. В результате гунны разорили почти все европейские провинции Римской империи. Остановить их смог только Аэций в битве на Каталаунских полях.

Титул «благороднейший», Nobilissimus, был официальным наименованием членов императорской семьи. Младенец назывался «благороднейшее дитя». Выше него стоял наследник престола, который носил титул цезарь, а точнее, кесарь.

3 Время в античности измерялось иначе, чем сейчас. Ночь и день делились на 12 часов, отчего продолжительность этих часов все время была разной. Как относительно ночи и дня, так и относительно зимы и лета.