Глава 15

Марк пришел во двор коллегии вместе с отцом, и там стоял такой вопль, что дрожали стены. Теперь-то сын пекаря понял, почему потускнели и пошли трещинами фрески. Потоки слюны заливали все вокруг, а от крика закладывало уши. Как здесь выдержат старинные картины!

Сентябрь наступил. Проклятое время для ремесленников и торговцев. Хрисаргир собирают именно осенью. Почему осенью? Да потому что урожай уже в закромах, посчитан и взвешен до последнего модия. А еще потому, что море становится неспокойным. Не получится сорваться с места и уплыть по делам в другой город. Каждый год писцы из Равенны спускают префекту Рима сумму налога, а он разбрасывает её по коллегиям, улицам и общинам. Куриалы (1) хватаются за головы. Им отвечать за сбор денег. Главы коллегий бьются как львы, пытаясь сбросить с себя лишнее бремя. Мясники на пекарей, пекари на ювелиров, ювелиры на медников, а все вместе они мечтают переложить свою долю на манцепсов (2), мелких откупщиков, собиравших деньги с проституток, лавочников и нищих.

Марк был спокоен. За себя они заплатят. Но вот рожа у Либерия уж больно масляная. Не то намудрил, когда разбрасывал налог? Да, так и есть. С себя снял, а на других повесил. Потому-то люди и голосят, словно их ограбили. Ведь их и правда ограбили.

— Почему ты мне налог на треть поднял? — заорал Тит, тыча в Либерия мозолистой рукой. — Я что, по-твоему, на треть больше зарабатываю, чем в том году?

— А разве нет? — Либерий даже на цыпочки встал, чтобы казаться выше. — Русций на соседней улице разорился. К кому люди пошли? К тебе, Авлу и Захарию. Значит, вам за него и платить. Тестомес поставил? Поставил! Значит, есть денежки. Лепешки свои новые продаешь. Зерно скупил. Ты думаешь, мы не знаем, что ты зерно утаил?

— Не доказано! — важно ответил Тит и отвернулся с независимым видом. По рядам полетели понимающие смешки.

— Вот ты, Тит! — вперед вышел писец и развернул длинный список. — Чего жалуешься? Сколько ты получил зерна за лето? Не знаешь? А я скажу! Семьсот двадцать модиев, потом пятьсот пятьдесят, потом шестьсот десять. Тысяча девятьсот десять всего! Мало тебе?

— Неправильно! — крикнул Марк, а на дворе установилась недоуменная тишина.

— Ты что сейчас сказал? — уставился на него Либерий.

— Неправильно, говорю! — пояснил Марк. — На тридцать хлебов модиев писец ошибся!

— Ты у нас кто? Пекарь или философ ученый? — с тупым недоумением уставился на него магистр.

— Не философ, но три цифры сложить могу, — ответил Марк, не обращая внимания на удивленный гул. Пекари недоумевали.

— Сколько будет всего хлебов, — спросил у него глава коллегии, — если пекарь целую неделю делал по восемь дюжин в день? А? Обделался, мальчик?

— Восемь дюжин — это девяносто шесть хлебов в день, — Марк возвел глаза к небу. — В неделе семь дней. Значит, всего пекарь изготовил шестьсот семьдесят два хлеба.

— Верно мальчишка говорит, — изумленно ответил сосед Захарий, пощелкав костяшками абака (3). — Шестьсот семьдесят два хлеба. И за писцом Порфирием я посчитал. Парень и тут прав.

— Надо же! — Либерий вытер пот со лба, а старики-пекари переглянулись. Никто из них не смог бы так быстро посчитать без абака.

— Где это ты выучился так? — подозрительно уставился на него Либерий. — Разве школу какую закончил?

— Не заканчивал я школ, вам ли не знать, — укоризненно посмотрел на него Марк. — Я святого Петра молил, чтобы вразумил меня. Или вы, почтенный Либерий, не верите в благословение святого?

— Да нет, — смешался тот, схватившись за крест. — Коли сам святой Петр, то что же… И чего ты хочешь, мальчик? Цифрам нас научить? Пусть сначала твой отец научит тебя должной почтительности.

— Почтенный Либерий! — вкрадчиво заявил Марк. — Я не враг вам. Напротив, я почитаю вас, как собственного отца. Вы опытны, вы мудры. Вы обязательно найдете решение, которое будет справедливо. А я всего лишь предлагаю свои руки. Решать все равно вам.

— Хороший выход, Либерий, — Захарий покровительственно похлопал Марка по плечу. — Он еще сопляк, но довольно неглуп. Пусть поможет писцам. У старого виатора (4) распухли ноги, и он никуда не годится. Ты уже месяц ищешь человека, который умеет читать свитки и бегать по поручениям. Так вот он. Он один из нас, ему ничего объяснять не нужно.

Снова установилась тишина. Те, кто помоложе, глупо хлопали глазами. Те, кто постарше, ухмылялись одобрительно. Нечасто пекарям удается умыть надменную чернильную братию.

— Я грамотен! — ухватился за возможность Марк. — Возьмите меня, почтенный магистр! Я не подведу.

— Если грамотен и обучен счету, то… — стоявший тут же казначей вопросительно посмотрел на Либерия. — Может, попробовать мальчишку? Если окажется глуп, выгоним взашей. Еще и выпорем за наглость. Тяжко без виатора, уважаемый магистр. Писцы все ноги стерли.

— Пусть будет так, — неохотно кивнул магистр коллегии. — Пусть сын Тита поможет казначею, если сам святой Петр благословил его знанием цифр. Идите домой, почтенные, и храни вас господь!

Марк и Тит шли по городу, где перекатывались первые волны перед бурей. Сборщики налогов уже начали свой обход. Улица Аргилетум, та, что между Субуранским спуском и форумами, наполнена плачем. Компания крепких мужчин идет с видом не то хозяев, не то солдат во вражеском городе. Они без спросу заглядывали в мастерские, опрашивали соседей, собирали наветы, не гнушаясь любым враньем.

Марк видел, что тут творилось пару дней назад. Мастера и торговцы разбирали и прятали станки, продавали рабов с правом выкупа, подделывали договора на складской товар, да и вообще, творили немыслимое, чтобы укрыться от проклятого налога, размер которого был непонятен никому. Сколько начислит тебе сборщик, оставалось на его совести. Ему нужно сдать свой урок, как пекарю. Иначе по его собственной спине будут гулять палки, а имущество пойдет в казну как недоимка.

— Как ты это сделал? — спросил вдруг Тит, который всю дорогу шел молча.

— Ты о чем? — недоуменно поинтересовался Марк, который смотрел, как из лавки вытаскивают хозяина и прижимают к стене. Сейчас его будут бить. Обычное дело.

— Как ты хлеба посчитал? — повернулся к нему Тит. — Тебя едва научили буквы разбирать, а ты такую премудрость показываешь, словно не пекарь, а ученый нотарий.

— Да, там несложно, — махнул рукой Марк. — Научился.

— Не понимаю ничего, — вздохнул Тит и закашлялся. — Как будто подменили тебя. Но, может, и к лучшему все. Будет кому о матери и сестрах позаботиться.

— Найди работника, отец, — попросил Марк. — Мне в ближайшие дни некогда будет.

— Я его уже нашел, — хмуро ответил тот. — Понял, что жизнь честного пекаря не по тебе. Сына Русция возьму. Его отец разорился, а долги хочет выкупить Захарий. Такой вот позор. Мастер из старинной семьи у своей собственной печи будет наемным рабочим. Его отец сейчас плачет на небесах. Предки теперь стыдятся его.

— Да, — кивнул Марк. — Не повезло.

Что его удивляло, так это нежелание римлян работать на других. Мелкий лавочник считался уважаемым человеком, а управляющий в купеческой конторе шел за второй сорт. Потому как на других пашут только рабы и колоны. Гражданину зазорно работать на плату. Пока римляне презирают наемный труд, они так и будут топтаться на месте, — подумал вдруг Марк. Такой вот вывих сознания, который сильно затормозил прогресс.

— Пошли тесто ставить на завтра, — позвал его отец.

До Субуранского спуска откупщики добрались на следующий день. Марк вышел из пекарни, услышав яростные крики, мольбы и плач. Поймал какого-то пацана и приказал.

— Собирай всех мужей. Скажи, я зову!

— Да, старший, — уставился тот восторженными глазенками и побежал по улице, оглашая ее воплями. Вскоре и остальная пацанва рассыпалась по подъездам соседних инсул, собирая соседей, братьев и отцов. А Марк подошел к откупщику и его свите, и с интересом начал наблюдать за происходящим, закусывая жареными в масле каштанами. Они как раз поспели.

Низенький мужичок с лысиной ото лба до затылка, а с ним четверо крепышей. Марк слышал про них. Бывшие гладиаторы. Последние бои в Риме четырнадцать лет назад провели, а потом их запретили императорским эдиктом. Бои запретили, а вся грязь с арены разбежалась по уличным бандам или пошла в услужение к таким вот манцепсам, долги выбивать.

Надо сказать, Марк и тут ощутил некоторую неловкость. У него с прошлой жизни иллюзии остались. Для него гладиатор — это нечто возвышенное, овеянное славой сражений. Ревущие стадионы, поклонение фанатов и визжащие от возбуждения женщины. Но все оказалось куда прозаичней. Гладиатор для римлянина — это существо грязное, презираемое, сродни портовой шлюхе. Само это слово ругательное. Оно означает: отброс общества.

На мускулистых красавцев гладиаторы не тянут. Мужики хорошо за тридцать, широкоплечие, грузные. Они похожи на борцов в отставке. Морды у всех четверых тупые и свирепые, что совершенно неудивительно. У них работа специфическая. Им платят за то, чтобы они делали больно тому, но кого покажут. В этот раз в их лапы попал зеленщик Евтихий. Откупщик открыл деревянные дощечки, покрытые воском, и начал водить по ним пальцем.

— Евтихий… Евтихий… — бормотал он. — Четыре силиквы за этот год, да за прошлый четыре… Да проценты набежали. Солид с тебя, зеленщик!

— Помилуйте, господин! — побледнел лавочник. — Да откуда такие деньги возьмутся? Это ведь Субура, а не золотая лавка у Палатина. Здесь пучок зелени два нуммия стоит.

— Берите его, парни! — манцепс показал на зеленщика, и гладиаторы двинулись к бедолаге, вытаскивая его из лавки. На лавочника посыпался град ударов. Лицо, живот, снова лицо…

— Эй! Эй! — крикнул Марк. — Ну-ка остановись! Не имеешь права насилие чинить. Мы на тебя жалобу префекту подадим!

— Ты еще кто такой? — недоуменно посмотрел на него откупщик.

— Я Марк-пекарь, — ответил парень. — А ты кто?

— Я Ремигий, — тот важно раскрыл свои таблицы. — Я откупщик волей префекта Волузиана. Марк… Марк… Ты живешь тут? Почему тебя нет в списках?

— Я пекарь, — ответил парень. — Через коллегию подати плачу. Вот ты! Ты! С рваным ухом. Оставил его в покое. Не имеешь право силу применять.

— Я тебе сейчас ноги сломаю, — гладиатор посмотрел на Марка взглядом дохлой рыбы.

— Ты угрожаешь? — Марк с интересом наклонил голову. — Предупреждаю, если тронете здесь кого-нибудь, жалоба пойдет самому префекту Волузиану. Он тебя плетьми попотчует, Ремигий.

— Пошел вон, сопляк! — брезгливо отмахнулся манцепс, но внезапно замер.

Сверху по улице катилась рассерженная людская волна. Почти у всех в руках палки. Впереди, ну кто бы сомневался, Север. Он поглядывает многозначительно, перебрасывая отполированную боками грешников дубинку из ладони в ладонь.

— Это откупщик, Марк! — с испугом сказал кто-то. — Нельзя его трогать.

— А мы и не будем, — пообещал пекарь. — Мы просто не дадим ему избивать нас. И мы все выступим свидетелями. Вот, почтенного Евтихия его люди уже избили. Завтра жалобу подадим светлейшему префекту. Иди-ка сюда, Евтихий!

Немолодой, щуплый зеленщик, шмыгая разбитым носом, спрятался за спинами плотников, грузчиков и дровосеков. Здоровенные мужи, чья очередь настанет вот-вот, смотрели на откупщика и его людей без малейшей приязни. Они не могли их бить, но сопротивляться избиению имели право. Когда ты не один, а с тобой три десятка соседей, сопротивляться куда сподручней. Откупщик это понял вмиг. Он бросил взгляд в сторону гладиаторов, и те едва заметно покачали головами. Они хорошие бойцы, но с такой толпой не справятся.

— Ты чинишь препятствия сбору налогов! — заявил откупщик.

— Ни в коем случае, — возразил Марк. — Собирай, но не нарушай закон. А эти добрые люди просто постоят рядом.

— Я жалобу на тебя подам, — растерялся откупщик.

— На что? — усмехнулся Марк. — Я тебе не мешаю. Исполняй свой долг, почтенный. Вот люди. Они все видели. Они будут свидетелями. Ты подашь жалобу, а я засужу тебя за ложный навет.

— Да что ты себе позволяешь? — возмутился Ремигий. — Я свое дело делаю.

— Так делай, не болтай попусту! — повел рукой Марк. — Но если кого-нибудь здесь хоть пальцем тронешь, мы на законника деньги соберем и засудим тебя. Платить тебе штраф, Ремигий, а потом лежать под плетью.

— У меня здесь список, — откупщик открыл дощечки. — Шлюха Зоя. Я внес за нее свои деньги. Она должна мне.

— Она помнит о долге, — кивнул Марк. — Она заплатит. А ты дашь расписку со своей печатью, что она чиста перед казной.

— Расписку? Шлюхе? — широко раскрыл глаза Ремигий.

— Расписку, — кивнул Марк. — Каждому, кто живет в этом квартале (5). Ты подтвердишь своей печатью, почтенный, что взыскал долг в полном объеме. Вдруг в следующем году придет другой манцепс. У него может быть не такая хорошая память, как у тебя.

— За ней двадцать две силиквы, — проверил свои записи откупщик. — Она должна за три года, да еще и проценты набежали. Пусть принесет деньги, и я вычеркну ее. И расписку дам, так и быть.

— Славно, — кивнул Марк. — Позовите Зою.

— Здесь я, — соседка протолкалась через толпу и гордо положила перед откупщиком две золотых монетки. Тот скривился, но не сказал ни слова. Только покрутил семиссы в пальцах, а потом полез в кошель и отдал две серебряные силиквы. Кто-то принес обрывок папируса, на котором Ремигий написал требуемое и приложил печать.

— Дело сделано, — сказал Марк, и толпа выдохнула.

Не давали манцепсы расписок. Никогда и никому. Зоя до следующего года свободна теперь. Это все равно что с быка ярмо снять. Откупщики путали долги и взыскивали их многократно, отнимая у людей последнее платье. А тех, у кого ничего не было, заставляли продавать собственных детей. Оттого и плач стоит по всей империи, когда осень наступает. Казалось бы, радоваться надо полным закромам, ан нет. Горе беднякам.

— Когда долг отдашь, Евтихий? — хмуро спросил Ремигий.

— Отдам, господин, — испуганно пропищал тот из-за чужих спин.

— Почтенный Ремигий, — Марк показал рукой в сторону. — Давай прогуляемся, поговорим. Я думаю, мы найдем с тобой общий язык.

— Пойдем, — не стал сопротивляться тот.

— Ты уже понял, почтенный, что здесь не так, как везде, — сказал ему Марк, когда они удалились на полсотни шагов от соседей, чьи уши вытянулись подобно ослиным. — Давай найдем выход, который устроит всех. Ты дашь мне свой список, мы его обсудим, а я помогу собрать тебе деньги. Если запросил лишнего, то здесь ты ничего не получишь. Как это с четырех силикв процентов на солид набежало? Не понимаю я, хочу расчет увидеть. Но если сумма разумна, мы ее взыщем. Кто-то отдаст сразу, кто-то растянет на несколько месяцев. Но на этой улице не будет слез, боли и грабежа. И детей здесь продавать тоже не будут. Я этого не позволю.

— Да кто ты такой? — откупщик смотрел на Марка округлившимися от изумления глазами. — Я могу привести сюда десяток человек. Они тебе кости переломают.

— А я соберу две сотни со всей Субуры, — парировал Марк. — Они переломают кости твоим гладиаторам и тебе заодно. Слава богу, свободным гражданам разрешено защищаться. Сходи на улицу Сандальщиков, узнай про Марка со Спуска. Спроси, что стало с Орфеем и его людьми.

— Я знаю, что стало с Орфеем, — резко ответил откупщик. — Круто забираешь, паренек. Как бы не споткнуться тебе. Не боишься, что в пекарню придут люди префекта и найдут, что твой хлеб плох? Или слишком легок? Или вдруг у тебя найдут письмо, в котором срамными словами ругают императора. Такое иногда случается с теми, кто слишком сильно задирает нос.

— Но ведь я всего лишь хочу помочь тебе, почтенный, — напомнил ему Марк. — Я не враг тебе, а друг. Мы договорились?

— Да, — нехотя сказал тот. — По каждому человеку будем говорить отдельно. Я это жулье насквозь вижу. Рабов попрятали. Ткацкие станки унесли. За дурака меня считают. Ладно, Марк со Спуска, мы договорились. Мы оговариваем сумму, и ты помогаешь ее собрать. Обещаю, здесь не тронут ни одного человека. Взамен ты обещаешь, что не будешь вмешиваться в мою работу на других улицах.

— Договорились, — протянул руку Марк. — Делай там, что хочешь. Хоть живьем всех сожри.

— Ты, кажется, не понимаешь, — невесело усмехнулся манцепс. — Я не ем людей. Я собираю налоги. Мой отец их собирал, а до него — дед. Ты думаешь, я зарабатываю на этом? Ну, есть немного. Мне же приходится кормить шайку гладиаторов. У меня нет выхода. Или я сдаю положенную сумму, или люди префекта заберут мое добро. Это проклятое ремесло, от которого я не могу отказаться. Таков закон. Ты пекарь, я манцепс. И этого никак не изменить. Даю тебе добрый совет, паренек. Не лезь в денежные дела. Ты даже не заметишь, как окажешься в львиной пасти, а твои родные — на виноградниках какого-нибудь сенатора.

А ведь он прав, подумал Марк. В Риме ничего нельзя изменить. Все словно клеем приклеены к своему месту. Изменить хочется, да только непонятно как…

1 Куриалы были членами городских советов — курий. Они отвечали за управление городом, сбор налогов, содержание дорог, стен, бань и других общественных сооружений. Муниципальные повинности часто оказывались столь обременительными, что многие из них разорялись или пытались уклониться от службы, уходя в армию, в церковь или на государственную службу. Власти препятствовали этому и старались сделать куриальное состояние наследственным. В провинциальных городах курии участвовали в поддержании порядка, исполнении судебных решений и других административных функциях, оставаясь важнейшей опорой местного управления даже в эпоху упадка Западной Римской империи. Куриалы могли отвечать за сбор налогов собственным имуществом.

2 Манцепс в поздней Римской империи — это уже не откупщик-публикан времен Цезаря. Обычно он выступал подрядчиком или исполнителем государственных повинностей. Нередко такие обязанности возлагались принудительно, а за их исполнение приходилось отвечать собственным имуществом. Стремясь выполнить требования властей, манцепсы и сборщики налогов часто прибегали к вымогательству и насилию, однако за злоупотребления их самих могли сурово наказать. В отличие от богачей-республиканцев, многие откупщики-манцепсы поздней империи были людьми, которые прежде всего пытались не разбогатеть, а не разориться. Их ненавидели, поэтому сбор налогов напоминал небольшую военную операцию.

3 Абак — прообраз счетов.

4 Виатор — в переводе с латыни означает вестник, посыльный. Низший чин в иерархии коллегий.

5 В Риме существовало понятие vicus, квартал. Их возглавляли выборные старосты, магистры виков. В IV районе, к которому относилась Субура, таких старост было 48. К 5 веку времени такая форма самоуправления, скорее всего, уже не функционировала, но воспоминания о ней остались. Также остались кварталы как топографические единицы и соседские общности.