Глава 16

Старшего сына разорившегося Русция звали Сергий. Ровесник Марка, крепкий чернявый парень с натруженными руками, смотрел в пол. Он до сих пор не верил в то, что произошло. Его отец, уважаемый мастер, хоть и небогатый, работает теперь за еду и крошечную стипендию (1). А его самого отдали в услужение. Немыслимый позор!

— Работа тебе знакома, парень, — сказал Тит после неловкой паузы. — Муку мы сейчас мелем на три дня и прячем в ларь. Тесто ставим с вечера. Вот в этой бочке мы его и мешаем. Остальное ты знаешь. У твоего отца все так же было.

— Да… хозяин, — глухим голосом произнес Сергий.

Хозяин, господин, dominus… Сергий использовал именно это слово. Оно ставит его почти что в положение раба. Нет для римлянина из старой семьи большего позора. Это слово все чаще употребляют в отношении высших, но в пекарне…

— Мастер, не хозяин, — мягко поправил его Тит. — Я твоего отца с детских лет знаю. Мне горько, что его долги выкупили. Ты не слуга, Сергий.

Парень просиял, даже глаза поднял. Та боль, что была в них, пропала, но Марк успел ощутить ее. Слово magister, которое употребил отец, подняло Сергия на ступень вверх. Мастер, наставник, учитель, командир — вот что оно означало. И сам Сергий теперь не бесправный слуга, а ученик и воспитанник, член семьи. Так-то.

— Я Марк!

— Фауста.

— Лета, — произнесла старшая из сестер.

Она заинтересованно поглядывала на паренька. Он был хорош. Приятное, открытое лицо, обаятельная улыбка, крепкие плечи и руки. В ее глазах читалось: симпатичный, вот бы мне мужа такого. Да только не отдаст полноправный мастер свою дочь за слугу, как его ни называй. Нипочем не отдаст. Позор это.

— Работаем, — хлопнул в ладоши Тит, и все побежали по своим местам. Даже Марк, которому через пару часов нужно прибыть в коллегию.

Парень понимал, что зашел туда, выломав дверь, и что ему там не рады. Ну а с другой стороны, как еще делать карьеру там, где сделать ее почти невозможно? Только пробираясь по чьим-то головам, и никак иначе. Подохнуть у печи он всегда успеет.

В коллегию он пришел поздновато. Двор уже полон людьми. Несуразное здание, где и муку мелят, и зерно хранят, и заседания проводят. Осколок былого величия сообщества пекарей, перед которыми лебезили кандидаты в консулы и трибуны. Марк вздохнул. Хорошо когда-то было, только так давно, что от прежних времен лишь смутные легенды остались. Интересно, Либерий уже пришел? Да, он здесь. Невысокий толстячок сложил пухлые руки на груди и сверлил его крайне недружелюбным взглядом.

— Почтенный магистр, — поклонился Марк. — Я жду ваших указаний.

— Ты? Ждешь? — недоуменно уставился тот на него. — А мне показалось, что теперь здесь будешь ты отдавать указания, паренек.

— Ну что вы, почтенный, как можно…

Марк преданно смотрел на Либерия, не поднимая глаза выше его подбородка.

— Я всего лишь поправил ошибку писца. Разве это плохо? Я принесу пользу. Не сомневайтесь во мне!

— Иди к казначею, — пожевал губами Либерий. — Он скажет, что делать. Ты станешь виатором при коллегии.

— Я буду посыльным? — уточнил Марк.

— Должность так называется, — махнул рукой Либерий. — Но ты будешь делать все, что скажут. По большей части носить письма и звать людей в суд.

— А жалование какое?

— Никакого, — Либерий оскалил зубы в акульей улыбке. — Ишь, нахал, еще платить ему. Зерно получишь, повинности для отцовой пекарни уменьшим, и будет с тебя. Ты и так, я слышал, широко развернулся. Целые свадьбы хлебом снабжаешь. Умный мальчик. Далеко пойдешь, если ноги себе не сломаешь.

— Я ваш преданный слуга, магистр, — склонил голову Марк, а Либерий лишь пренебрежительно хмыкнул.

Марк чувствовал на себе неприязненный взгляд. Этот взгляд прожигал его насквозь. Ну и плевать! Он будет лебезить, унижаться и льстить. Пусть лучше так, чем открытая война с самым богатым из хлебопеков. Ему в ней не победить.

Следующие недели пролетели, как в каком-то безумном калейдоскопе. Марк, высунув язык, бегал по всему Риму, разнося документы, вызывая людей в коллегию, в суд, или уведомлял их о недоимках. А потом его еще и писцы запрягали, увидев, что паренек-пекарь изрядно навострился считать. Марк помогал вести учет, рассортировав свитки по годам и месяцам. Он подумал было ввести двойную запись, но тут его осенило.

— Ну я и дурак! — простонал он. — Да кому я лучше хочу сделать? Либерию? Да пошел он! Вдруг нам повезет, придет ревизор и отправит его на арену, львов кормить? Нет, не с моим счастьем.

И мысли о том, чтобы навести порядок в родном ведомстве, тут же покинули его курчавую голову. Не до того ему. Либерий все жилы вымотал, взваливая на него самые неприятные поручения. Как сегодня, например…

Тук. Тук. Тук.

Марк трижды постучал в прилавок мелкой пекарни, стоявшей у Тибуртинских ворот. Это первый этаж инсулы на узкой улочке, сдавленной с двух сторон пятиэтажными домами. Недовольный пекарь высунулся из окошка и окинул его неприветливым взглядом. Марк знал это лицо, они не раз виделись на собраниях коллегии.

— А, Марк-счетовод! Чего тебе? — спросил пекарь, обдав его могучим чесночным запахом и не менее густым перегаром.

— Почтенный Курций, — ответил Марк. — Магистр Либерий просил напомнить, что твой долг так и не закрыт. Если не заплатишь налог, придет экзактор и наложит печать на твою лавку.

— Так ты теперь на Либерия работаешь? — пекарь оскалил редкие кривоватые зубы. — Вылизал задницу магистру, дерьма кусок! Не хочешь больше у печи жариться?

— Я посыльный, мастер, — побагровел Марк. — Всего лишь посыльный. Меня послали, и я пришел. Твое дело, платить или не платить.

— Мое дело? — пекарь оскалил редкие зубы. — По-твоему, я не плачу, потому что жаден? А, может, потому что болотная лихорадка забрала моих сыновей? Или из-за того, что жену разбил паралич, и она лежит, как колода? Боги отвернулись от меня!

— Я чем-то могу помочь? — спросил Марк, но прозвучало это до того беспомощно, что ему за себя стыдно стало.

— Да, — усмехнулся пекарь. — Верни моих детей и жену. Не можешь? Тогда проваливай, сволочь! А ведь я твоего отца уважал! Тьфу! Смотреть на тебя противно!

И лицо пекаря исчезло. Тук. Тук. Тук.

— Чего тебе? — прорычал пекарь. — Ты уже все сказал!

— Сколько ты должен? — спросил Марк.

— Зачем тебе? — растерялся пекарь.

— Так сколько?

— Четыре солида, — зло ответил тот. — И я не отдам их нипочем. Мне нечем. Доволен?

— Ты можешь из-за четырех солидов потерять пекарню, которая стоит сорок, — задумался Марк. — Неужели нет выхода?

— Занять можно, — невесело усмехнулся пекарь. — Я уже пробовал, потому и должен столько. Больше не хочу. Проваливай, парень! И без тебя тошно.

Марк пошел назад, чувствуя себя так, словно на него ушат дерьма вылили. Этот человек сломался. Смерть детей, увечье жены, долги… Все считают, что он проклят богами, и обходят его пекарню стороной. Пекарь в глазах людей — это не желчный, злобный пьяница. Напротив, это жизнерадостный, румяный весельчак. У такого и хлеб покупать хочется.

— В этом что-то есть, — шептал он. — Я чувствую, в этом что-то есть… Сколько таких бедолаг? Много. Сколько вдов? Сколько бестолковых, неумелых сыновей. Пекарня — это прежде всего доступ к дешевому зерну. Да, это еще и повинности, но Захарий ведь не дурак. Он купил пекарню Русция… Стоп! Он купил не пекарню, а ее долги. Так отец сказал. Вон, где собака порылась! Кажется, это тема.

Он развернулся и пошел назад. Тук. Тук. Тук.

— Скажи, почтенный, — выпалил он, пока пекарь тянулся за увесистой дубинкой. — Тебе не нужен компаньон, который возьмет на себя твой долг?

— Заходи, — равнодушно ответил мастер и отворил дверь в пекарню, пугающую холодным зевом печи. — Мне все нужно. И деньги, и лишние руки, и даже осел. Нет у меня больше осла. Забрали вчера. А что я за пекарь, если у меня осла нет? Так, видимость одна.

— У меня есть осел, — торопливо сказал Марк. — И руки найдем.

— Говори, — заявил пекарь, который начинал трезветь на глазах.

Учитель Север свои занятия проводил на закате. За последние месяцы он изрядно отъелся, а физический труд пошел ему на пользу. Теперь африканский аскет уже не пугал людей фанатичным огнем глаз, горящих на истощенном лице. Напротив, у него даже щеки появились, а буйную гриву смоляных волос он смирил баней и расческой. Волосы лежали у него на плечах, придавая бродячему проповеднику вид почтенный и даже приятный. По крайней мере, опасались его теперь только те, кто видел сам, как он ломал руки бандитам Орфея. Он тогда еще орал на всю Субуру:

— Прослушайте псалом пятьдесят седьмой, стих одиннадцатый, негодяи! Возрадуется праведник, когда увидит отмщение, омоет стопы свои в крови нечестивого!

После этого Север, будучи человеком простым и прямым, как копье, омывал стопы в означенной субстанции. Он Священное Писание понимал буквально.

В последнее время Север никого не бил и все свои усилия направлял на обучение юных. Отроки к вечеру уже заканчивали труды в родительских лавках и мастерских. Они рассаживались на пеньках, принесенных с собой табуретах, а то и просто на бордюре дороги. Сюда никого силком не тащили, а потому посещаемость была стопроцентной. Неслыханная удача для мальчишки из Субуры выучиться читать и писать, особенно бесплатно. Дети от шести до шестнадцати почтительно внимали, а потом опускали глаза к деревяшкам, покрытым воском, и карябали на них слова и буквы. Правил в латыни нет, как нет запятых и точек. Писали, как бог на душу положит, а потому Север даже никого не ругал. Лишь головой качал неодобрительно, отчего Марк порой приходил в недоумение. Это ведь тот самый Север, что его дубинкой забить хотел.

— Вот ты, девица Лета! — показал Север на Маркову сестру. — Прочти символ веры. Ты записала его?

— Да, господин учитель, — сказала девчонка и нараспев зачитала молитву. Север взял ее табличку и одобрительно кивнул.

— Стыдитесь, юноши, — заявил он. — Девица обходит вас.

Сергий, который только-только начал заниматься, зло засопел, налился багровым стыдом и опустил голову. В Лету он втюрился по уши — Марк это видел — а потому жутко стеснялся своих неудач.

— Итак, отроки, теперь таблица умножения! — хлопнул в ладоши Север.

Надо сказать, и арабским цифрам, и правилам арифметики его самого научил Марк. На бродячего фанатика это произвело впечатление молнии, попавшей в макушку. Математика в римском исполнении — занятие не для слабонервных. В мудрость своего друга африканец поверил не сразу. С месяц назад у них с Марком случился такой разговор…

Они сели под навесом, чтобы скрыться после обеда от неласкового солнца. Марк знал, что сиесту придумали отнюдь не вчера. Тут она тоже была. В руках у обоих по стаканчику вина, а в глазах — неуемное желание поспорить, особенно у Севера. Он никак не мог смириться с тем, что его книжная мудрость пасует перед странными познаниями пекаря из Субуры. Ведь тот, стыдно сказать, даже трудов трех «каппадокийских отцов» не читал. И если про Василия Великого Марк что-то слышал, то о Григории Богослове и Григории Нисском даже понятия не имел, отчего Север приходил в неистовство. Он считал такое невежество презренным, но в практическом споре неизменно оказывался бит.

— Нет мудрости выше, чем у философов древности!

Африканец сыто рыгнул и поднял палец вверх. Бобы обиженно заворчали в его тощем брюхе. Север все еще строен, как юноша.

— Заблуждение, — Марк отхлебнул слабенького сухого винца и поморщился. Разбавил его торговец-негодяй. — Кто, по-твоему, самый великий математик?

— Евклид, Пифагор и Диофант Александрийский, — уверенно ответил Север.

— А сейчас? — поинтересовался Марк.

— Не знаю, — растерялся африканец. — Нет таких, наверное. В Александрийском Серапеуме были умники, но их перебили при императоре Феодосии. Люди святого епископа Кирилла подвиг во имя веры совершили. Искоренили гнездо скверны языческой.

— Тогда теперь я самый великий математик, раз искоренили, — ответил Марк.

— Врешь, — уверенно сказал Север. — Ты пекарь из Субуры. Да, ты довольно сметлив. Но великим себя называть — это гордыня злостная, друг мой. Страдать тебе в аду за нее.

— Хочешь, докажу? — улыбнулся Марк. — Напиши число девяносто тысяч четыреста семьдесят три.

— Хорошо, — кивнул Север, сбегал за дощечкой, а потом нацарапал на ней: «nonaginta milia quadringenti septuaginta tres».

Он с гордостью посмотрел на Марка, который почему-то ехидно улыбался.

— Я просил число, — сказал пекарь.

— А? Число? — почесал Север заросший затылок и погрузился в глубочайшую задумчивость. Через пару минут он гордо заявил. — Вот!

X̅C̅CDLXXIII

— А теперь умножь это число на само себя, — попросил Марк, и Север постучал ему пальцем по лбу. Крутить у виска тут пока не умели, и Марк планировал исправить это досадное упущение.

— Ты лишился рассудка? — недоуменно спросил африканец. — Да сам Пифагор потратил бы на это целый день. Мне говорил наставник, что у него какие-то лесенки были и таблицы. Но это великое знание, недоступное непосвященным.

— Хочешь, я тебя посвящу, — вздохнул Марк. — Начнем с малого. С тех чисел, которые ты сможешь проверить.

— Помоги мне, господи, — простонал Север, когда в пятый раз проверил результат, умножив двадцать семь на четырнадцать с помощью разложенных камушков. — Глазам своим не верю. Давай еще раз! Ты жульничаешь. Теперь я сам задачу придумаю…

— Итак, отроки, таблица умножения! — хлопнул в ладоши Север, и вверх взлетели две ручонки.

— Так, Лета у нас и так все знает, — одобрительно посмотрел на девчонку Север. — Ты, юный Квартус.

— Я Франк, — шмыгнул мальчишка носом. — Я на Квартуса не отзываюсь. Я что, поп?

— Рассказывай таблицу на семь, — поморщился Север, который язычества Зои и ее сыновей не одобрял.

Франк отбарабанил числа от начала и до конца и сел, гордо поглядывая на люто завидующих ему братьев. Малыш оказался самым толковым из всех, схватывая и грамоту, и математику на лету.

— Молодец, пять! — сказал Север и дал мальчишке деревянную дощечку, заменяющую дневник. На ней он выжег затейливый вензель и букву V.

Дощечки тоже придумал Марк, и это вызвало эффект взрыва сверхновой. Пятерками хвалились родителям, их показывали малознакомым людям. Их ставили на кон, когда играли в орехи. Их даже стали подделывать. А уж какая тяга к учебе появилась, Север головой крутил в изумлении. Не было в здешних школах системы оценок. Не было, и все тут. А поскольку народ в Риме безумно азартен, но за эти пятерки дети готовы были наизнанку вывернуться.

— Все, отроки, расходимся! — хлопнул в ладоши Север, недоуменно поглядывая на толпу родителей означенных отроков, смущенно мявшихся в сторонке.

Их человек десять. Зенон, Петр-кузнец, Крисп из термополии, Евтихий-зеленщик…

— Господин учитель, — коротко поклонился грузчик Зенон. — Мы тут решили дар вам сделать. Вы ведь наших детей бесплатно учите. Не откажите…

И он протянул Северу длинную шерстяную тунику. Марк даже позавидовал немного. Дорогая вещь, потому-то и сбросились всеми. Север не стал жеманничать, бережно принял подарок и молча поклонился.

— Сын! — из лавки высунулся Тит. — Иди-ка сюда! Дело есть.

— Иду, — Марк оторвался от зрелища и пошел в пекарню.

— Тут у нас неприятность на днях намечается, — поморщился Тит. — Заказов на белый хлеб набрали столько, что не справимся мы. Слава Иисусу, нам урок пополам убавили из-за службы твоей. Но печи все равно не хватит. Я уже и так и этак прикидывал.

— А если плебейский хлеб в другой пекарне печь? — прищурился Марк. — Тогда справимся?

— Тогда справимся, — решительно кивнул Тит. — Можно зерно дважды смолоть и потом через тонкое сито просеять. А то, что в ситах останется, во вторую пекарню отдать. Все в дело пойдет. Так и дешевле выйдет. Тяжко разные хлеба в одной пекарне делать. Можно и вовсе жернова поменять, под тонкую-то муку… Погоди…

Тит смотрел на сына, приоткрыв рот. На его лице удивление сменилось пониманием, а то — священным ужасом.

— Только не говори, что у нас теперь вторая пекарня появилась!

— Я еще не сказал? — невинно посмотрел на него Марк. — Прости, отец, я просто не успел.

1 Стипендией в Риме называли денежное жалование. Помимо него существовало жалование натуральное: зерном, солью, тканями, готовой одеждой, маслом и т.д.