Глава 18

Тит сидел на скамеечке, впервые за много лет не понимая, что ему делать. Утоптанный в камень дворик за инсулой, аккурат между складом зерна и меленкой, местом был тихим. Тут и посидеть, и подумать, и на солнышко посмотреть можно. Осень на дворе, а потому мало его, солнышка. Скрежещет жернов, а тянет его новый молодой осел. Старого Марк Курцию-пропойце отдал.

— А чего Север ушел? — спросила Марцелла, сидящая рядом. Ей тоже особенно делать нечего. В лавке сейчас Фауста, а она сама попивает винцо и любуется на облака.

— Марк его к Курцию на время отправил, — ответил Тит. — Сказал, надо пекаря на путь истинный наставить. Пьет много.

— Несчастный он, — вздохнула Марция. — Бога молю за него.

— Раз несчастный, значит, боги отвернулись, — важно поднял палец Тит. — Зря Марк с неудачником связался. Фортуна не любит больше Курция, раз столько несчастий у него случилось.

— Грех тебе, старый, — поджала губы Марцелла. — Святые отцы велят несчастных жалеть, помогать им. А ты сторонишься их, словно прокаженные они. Это потому, что старые боги тебя смущают. Выбрось из дурной башки Фортуну эту. Грех тебе эллинских демонов поминать! Правильно Марк делает.

— Да правильно, сам знаю, — кивнул Тит и взял у жены глиняный кубок. — Я хлебну.

— Эй! Мне оставь! — возмутилась Марцелла. — Себе несла.

— Да, правильно Марк поступил, — сказал Тит, сделав богатырский глоток. — Весь плебейский хлеб на Курция сбросил. Он теперь урок и за нас, и за себя выполняет. Мы ему белый и «второй» хлеб везем, а он нам крестьянский. И ему хорошо, и нам.

— И откуда у сына нашего мудрость такая взялась? — утерла набежавшую слезу Марцелла. — Не зря я святую Агнессу за него каждое утро молила. Ты же теперь почти что силигинарий, пекарь белого хлеба. Может, возьмут туда, а?

— Да-а… — протянул Тит задумавшись. — Предки и без того гордятся нами.

Сколько он себя помнил, трудился с ночи до ночи, не разгибая спины. Трудился, едва выживая. А теперь вот на него работают люди, а он сам только следит за ними. Ну, еще лично команду дает хлеба из печи вынимать. Разве такое важное дело можно наемному человеку поручить? Испортит выпечку без хозяйского глаза!

В последнее время у Тита даже спина меньше болеть стала. Марк погнал его в термы, к искусному массажисту. Тот еще грудь ему простучал. Да так, что после пятого раза Тит едва ли не ведро густой зеленой мокроты выплюнул. Кашель еще оставался, но задыхаться пекарь перестал, когда мучной пылью вместо него начали дышать младшие сыновья бедных мастеров. Сплошь и рядом отдавали их в работу. Нет для них еды в отчем доме, а менять профессию нельзя. Они по рождению пекари.

— Слышишь, мать, — толкнул он локтем жену, недовольно разглядывавшую пустой кубок. — Ты прямо такая стала… Ух! Бусы новые прикупила. Может, того… Пойдем наверх, помилуемся. Там еще вино есть.

— Да ты чего это удумал? — приятно удивилась Марцелла. — Только вот миловались.

Она тоже, переехав из жара пекарни в таберну, внезапно помолодела лет на десять. Лицо посвежело, а морщинки у глаз стали едва заметны. Ей ведь не то тридцать три, не то тридцать пять. Она и сама точно не знает. Но в последнее время они с мужем как молодые. То и дело, нагрузив детей заботами, шли наверх и предавались супружеским утехам.

— Ну а чего! — выпятил грудь Тит. — Глядишь, мы с тобой еще дитя заделаем.

— Да чтоб тебя, окаянный! — замахала руками Марцелла, едва не поперхнувшись. — Все желание сразу пропало. К блудным девкам сходи, старый пень! Туда семя слей, если в чреслах лишнее скопилось. Не хочу я дитя! Мне и так хорошо.

— Тебе лишь бы деньги тратить, — насупился Тит. — Убудет от тебя, что ли?

Соседский мальчишка Прим вынырнул из мешанины кособоких сараев и преданно уставился на чету пекарей. До чего хорош стал, удивленно отметил Тит. Отъелся, помылся, волосы расчесал, и хоть жени его. Как будто не шлюхин сын.

— Хозяева, — выпалил Прим. — Мы воды натаскали и там, и тут. Месить мастеру Курцию помогли, хлеба с ним лепили. Эти… как их… флаеры на улицах раздали. Нам бы пожрать.

— Вот ненасытные вы, — вздохнул Тит, который так и не понял, на кой Марк кормит целую семью. — Пойдем со мной, денег дам. Купи свинины пять фунтов. Да смотри, чтобы без костей. Как принесешь, получишь хлеба на всех.

— Давай, мастер, — протянул ладонь Прим. — Я мигом до Эсквилина сбегаю.

Рынок Ливии император Цезарь Август построил в честь своей жены лет четыреста назад. Как и весь Рим, рынок изрядно потускнел и потерял былой лоск. Мраморные портики потемнели от времени, штукатурка облупилась, а по стенам поползли трещины. Рим порой трясли подземные боги, и старые здания рушились. Но рынок еще стоял. И даже фонтан в его центре бил веселой струей, падающей в нечищенный много лет бассейн. Прямоугольник длиной сто пятьдесят на семьдесят шагов занят по периметру лавками, товар в которые подавался сзади, с улиц. А в центре рынка толпились покупатели и торговцы помельче. Они продавали товар с лотков и с рук. Прим хорошо знал это место. Он тут и покупал, и воровал, и сбывал ворованное.

— Бр-р-р, — передернул он плечами, вспомнив первый и последний опыт кражи в этом месте. — Ох и отдубасили меня тогда! И угораздило же здесь хлеб украсть. Отсюда ведь и убежать нельзя. Двое ворот, и на обоих стража. Совсем, видать, разум помутился от голода.

Мясники стояли справа от входа. Крепкие, сытые, с луженой глоткой. Они поколениями тут лавки арендуют. Прим завистливо вздохнул. Эти мясо с малых лет жрут, вот и здоровые такие. Парень подошел к одному из них. К тому самому… Который матери зубы выбил.

— Пять фунтов свинины без костей, — сказал он.

— Покажи деньги, — подозрительно уставился мясник, и Прим вытащил из-под туники тугой кошель.

— Мне с задка срежь, — сказал мальчишка, и мясник согласно проворчал, махнув толстой мохнатой лапой. На весы шлепнулся кусок парной вырезки, а на другую чашу упали гирьки.

— Пять фунтов, — сказал мясник. — Триста нуммиев с тебя. Лучше силикву дай.

— Нет у меня серебра. И пяти фунтов здесь тоже нет, — прикинул вес Прим. — Мне как, писца позвать? Давно не секли тебя, мясник?

— А ну, пошел вон, щенок, — налился кровью мясник. — У меня гири честные!

— Гири честные, — не стал спорить Прим, — да палец у тебя тяжеловат. Перевесь-ка еще раз, но держи руки при себе.

Мясник свирепо засопел, но спорить не стал. За обвес такой штраф наложат, что взвоешь. Поставил четыре гири по фунту, а потом помельче.

— Четыре и три четверти, — сказал он, пощелкав костяшками абака. — Двести девяносто нуммиев с тебя.

— Да с чего бы? — удивился Прим. — Фунт шестьдесят нуммиев, половина фунта — тридцать. Четверть — пятнадцать. Двести восемьдесят пять с меня. На, получи. Тут ровно. Что, мясник? Обсчитать решил? На пучок укропа денег не хватает?

Мясник поморгал глубоко утопленными глазками, но спорить не стал. Вокруг уже люди собираться начали. Они в голос смеялись над незадачливым торговцем, которого мальчишкой при всех выставили. Мясник принял гору меди и начал считать ее нарочито медленно, тщательно разглядывая каждую монету.

— Эту не возьму, — отодвинул он какой-то медяк. — Тертый очень.

— Да ты не то лик августа Константина не узнал? — ахнул Прим и заголосил. — Люди! Он святого императора поносит! Говорит, лик его тертый.

— Да заткнись ты уже! — зарычал мясник. — Откуда свалился на мою голову? Давай сюда монету и убирайся с глаз моих!

Он сгреб остальное, не глядя, а Прим, незаметно приклеив к ладони пять медяков, удовлетворенно махнул. Бывай, мол. Он повесил корзинку на руку и пошел через толпу, впитывая в себя ее запахи и звуки. Толпа в Риме всегда пахнет одинаково: дымом, чесноком и трудовым потом. Сиятельных патрициев на этом рынке не встретить, а потому и аравийских ароматов не встретить тоже. Тут простые люди, и мысли у них простые. Так и слышится вокруг:

— Скоро море закроется…

— А что слуги анноны говорят? Хватит зерна на зиму?

— Я слышал, хватит. В Остии много, и в Путеолах тоже.

— Хвала Юпитеру Капитолийскому. Не оставил детей своих.

— Даст Христос, дотянем до весны.

— Слышали, люди, учение отца Пелагия в Карфагене осудили?

— Аколита (1) Льва послали. На диво разумен, говорят. Не по годам.

— Ах! Святого отца Пелагия! Да как могли!

— Блудослов Пелагий твой. Правильно судили его.

Прим потолкался еще немного и вышел на улицу. Он приметил, какая лавка по счету у того мясника. Зашел сзади, полюбовался на дверь, через которую поставляют туши, и поморщился. Улица здесь уж очень людная. День и ночь толпится народ. Прим вздохнул и пошел к дому. Купленное им мясо покрошат мелко-мелко и положат в лепешки. Если к матушке Марцелле подлизаться, то она даст такую. И Прим, проглотив слюну, ускорил шаг.

Марк сидел в пекарне, читая вощеные таблички. Напротив него расположился откупщик Ремигий, с которым они сверяли каждое имя и каждую сумму. Откупщик пыхтел, гоняя туда-сюда костяшки абака, и только дивился, как быстро молодой пекарь считает в уме или покрывая табличку странными закорючками. Сколько раз проверял за ним Ремигий, пекарь неизменно оказывался прав. Уже и лихву срезал зеленщику, и долг пекарю-пьянице уменьшил…

— Тяжело с тобой дела вести, — манцепс промокнул обширную лысину. — Откуда ты взялся такой?

— Родился тут, — ответил Марк. — Вот смотри, почтенный. У нас с тобой всего три имени осталось. Они каждый месяц понемногу отдавать будут. Своими богами поклялись в том.

— Добро, — ответил откупщик и сложил дощечки, сухо щелкнув деревом оправы. — И вроде тяжелый ты человек, пекарь, неприятный очень, дерзкий не по годам. Но дела с тобой вести можно. Не виляешь, как шлюха задницей, слово держишь.

— А я не золотой солид, чтобы всем нравиться, — резко ответил Марк, и откупщик гулко захохотал, утирая слезы.

— Хорошо сказал, парень. Ох и язык у тебя!

— Лепешкой моей угостишься? — намекнул Марк, показав еще и на кувшин с вином.

— Можно, — одобрительно кивнул откупщик. — Наслышан я, как ты развернулся. Вкушшно как! — еле выговорил он, набив рот. — Мясо! Сыр! О-о-о!

— Рад, что тебе понравилось, почтенный, — кивал Марк улыбаясь. Он весьма доволен этим знакомством. Откупщик — государственный человек. Он куда выше простого мастера стоит.

— Теперь-то я понял, почему на тебя другие пекари жаловаться ходили, — сыто рыгнул откупщик, съев три куска и как следует запив их вином.

— Кто ходил? К кому? — сузил глаза Марк.

— Не знаю, — равнодушно ответил тот. — Злобятся на тебя. Говорят, чужих покупателей к себе переманиваешь, дела нечестно ведешь. Ты богатеешь, они беднеют.

— Так пусть работают лучше, — Марк сжал кулаки в бессилии. Он и сам знал, что нет здесь свободной конкуренции.

— Не умеют они лучше, — пожал плечами манцепс. — Ты молодой, резвый, как призовой жеребец. А они ослы, которые по кругу ходят, чтобы зерно смолоть. Понял мою мысль?

— Так мне теперь ослом стать? — возмутился Марк.

— Я тоже молодым был, — усмехнулся откупщик. — Думал, горы сверну, в сенаторы выбьюсь. Ну ладно, приврал насчет сенатора… Но богатеем хотел из первых быть. На родню лавки записать, схорониться в норку и жить припеваючи. Не вышло.

— Почему? — жадно спросил Марк.

— Да потому что пришли люди с императорскими печатями, — на лице Ремигия промелькнула гримаса. — Пришли и пояснили, как жизнь на самом деле устроена. Если ты жеребец призовой, но родился не в той конюшне, крутить тебе жернов с другими ослами вместе.

— Прорвусь, — одними губами сказал Марк. Казалось, не слышно ничего, но откупщик его понял.

— Никто тебе забогатеть не даст, парень, — Ремигий вытер сальные губы. — Я вот не слышал, чтобы у тебя покровитель был. А раз так, жди гостей. Придут люди из префектуры и так тебя штрафами обложат, что взвоешь.

— Да за что? — вскинулся Марк.

— Да за то, что могут, — пожал плечами откупщик. — У них есть печать в руках, а у тебя ее нет. Ты обычный пекарь, дерьмо ослиное, которое человеком себя возомнило. Им в радость такому, как ты должное место указать.

— Уже что-то знаешь? — спросил Марк, кусая губы.

— Нет, — равнодушно ответил Ремигий. — Но я давно живу на свете. Люди не хотят делать лучше себе, они хотят, чтобы соседу было так же плохо, как им. Никто не любит выскочек. Я знаю людей, мальчик. Знаю их куда лучше, чем хотел бы. Спасибо за угощение!

Откупщик встал и пошел на выход, а Марк невидяще смотрел в стену. Каждое услышанное слово жгло ему душу. Прав негодяй Ремигий, кругом прав. Если нет могущественного покровителя, любой чинуша разорит тебя взятками и штрафами. Простому пекарю нечего противопоставить такой силе.

На следующий день, прямо после службы, Марк удивил домочадцев, начав готовить какой-то неизвестный никому пирог. Дело у него не шло, и он бормотал себе под нос что-то похожее на варварскую брань. Никто его слов не понимал, но смысл их был предельно понятен. Сын пекаря что-то вспоминал, но вспомнить не мог. Тем не менее, дело у него понемногу двигалось.

Сначала он тесто замесил, да так, что все в пекарне работу бросили и его обступили, рты разинув. Не на воде, как всегда, а на теплом молоке замесил, положил туда растопленный мед и закваску. Чуть поднялось тесто, он в него зачем-то яйца добавил и сливочное масло.

— Ты зачем хорошее тесто портишь? — не выдержал Тит. — Это же не еда, это мазь! Ее лекари продают, а жрут только дикие германцы. Возьми оливковое.

— Не годится оливковое, — покачал головой Марк.

Он вымесил тесто, дал ему подняться, а потом вымесил снова и поставил в тепло, поближе к печи. Из толстой лепешки раскатал прямоугольник с бортиками, положил туда пережаренную с луком, мелко нарубленную свинину, и закрыл ее тонким блином, который украсил щипками.

— Ставь в печь, — велел он Сергию, когда смазал пирог яйцом.

Кулебяка готовится примерно час. Так то в электрической духовке, а не в печи. Марк ходил туда-сюда, проверяя готовность длинной щепкой. Тут ведь ни термометра, ни даже песочных часов нет, да и само понятие часа — штука абстрактная. Большинству людей оно не скажет совсем ничего. Рассвет, полдень, закат — вот наиболее точные ориентиры.

— Готово вроде, — он тщательно осмотрел щепку. Она оказалась сухой.

Марк вытащил пирог и поставил его на стол. Хорошо получилось, не зря он пекарь непонятно в каком поколении. Должна же чуйка нужная присутствовать. Два работника, отец, мать и сестры уселись за стол с самыми недвусмысленными намерениями. И даже жар печи никого не смущал. Там же хлеб, как его бросить.

— Ну, господи, благослови! — сказал Марк, удостоившись одобрительного взгляда матери и удивленного — отца. Разрезал пирог на куски и разложил его на блюде.

— Да не спеши так! — укоризненно посмотрел он на Сергия, который обжег язык, запихнув в рот кусок.

— Вкусно! — промычал тот, облизывая пальцы.

Он начал жадно откусывать и дуть, откусывать и дуть. Надо сказать, остальные от него не отставали и лопали за милую душу. От немалого пирога за пару минут и следа не осталось. А на то, что тесто чуть пригорело снизу, никто и внимания не обратил. Съели вместе с подгоревшей коркой.

— Это чего за пирог такой? — спросил Тит, утирая жирные губы. — Господский какой-то? Я не слышал раньше, чтобы варварское масло в тесто клали. Но вкусно получилось. Такого теста я еще не пробовал. Это же получается, сюда можно любую начинку положить?

— Ага, — кивнул Марк. — Хоть мясо, хоть грибы, хоть рыбу…

— Не для нашей улицы еда, — невесело усмехнулся Тит. — Я с Криспом из термополии говорил недавно, так у него все больше бобы в мясной подливе берут. Это когда запах мяса есть, а самого мяса нет.

— А я и не говорил, что этот пирог для нашей улицы, — пожал плечами Марк.

— Кого же ты им кормить собрался? — недоуменно посмотрел на него Тит.

— Для начала накормлю одного нашего общего знакомого, — сказал Марк. — Того, который на жирную свинью похож. Нам, отец, крепкая крыша нужна.

— Да вроде есть у нас крыша над головой, — растерялся Тит, но Марк промолчал. Он по этому вопросу имел особое мнение.

1 Будущий великий папа Лев Iв описываемое время был молодым клириком (аколитом). Он участвовал в Карфагенском соборе, где епископы Аврелий и Блаженный Августин осудили пелагианскую ересь. В прошлом, 417 году между кафоликами и пелагианами в Риме проходили настоящие уличные сражения с убитыми и ранеными.