Глава 19

Скачки! Сегодня дают скачки! Ни одно событие в Риме не сравнится с этим. Опустели рынки, термы и даже церкви. Пресвитеры и дьяконы, публично осуждавшие бесовскую забаву, занимают лучшие места. Приехали из загородных имений небожители-сенаторы. Почти остановился порт, и даже хлебопеки тушат свои печи. Они тоже люди.

Густые толпы идут сегодня в одном направлении — к Большому Цирку. Именно он, а не амфитеатр Флавиев — истинное сердце города. Ведь август Гонорий, в милосердии своем запретивший гладиаторские игры, не оставил горожанам выбора. Римляне безумно азартны, и теперь скачки — их единственная страсть.

Пять ярусов мраморных сидений, способных вместить треть населения Рима, медленно наполнялись радостным гулом. Сто пятьдесят тысяч человек придут сюда, заполнив цирк под завязку. Они будут идти несколько часов, стараясь занять места получше. Наверху, где сидел Марк, всегда пахло одинаково: потом, дешевым вином, жареными бобами и луком. Туда, где пахло аравийскими благовониями, пекарей не пускали.

Сегодня хороший день, император Гонорий не поскупился. Развлечений ожидается много: казни, травля зверей и скачки. Народ оживленно обсуждал будущее зрелище, жуя лепешки и запивая их винцом. Пока шли приготовления, люди обсуждали стати коней. Они клялись Юпитером и святым Петром, что скорее небо упадет на землю, чем красные или белые проиграют. Рабы в туниках цвета охры высыпали на арену новый слой желтого песка, разровняв его граблями. Свежий песок стоит сбоку, в корзинах, он пригодится совсем скоро.

Шум на трибунах усилился. Кажется, начинается. Заревели трубы, застучали барабаны. Небожители на первом ярусе обратили свой ленивый взор на арену.

Из-под трибун вывели троих осужденных — голых, невообразимо грязных, со спутанными волосами. Их глаза потухли, а на лицах отпечаталась смертная тоска. Первый шел твердо, с высоко поднятой головой. Второй непрерывно шептал молитву, сбиваясь на каждом слове. Третьего два стражника тащили под руки. Все исполосованы плетями, но последнего избили так, что на спине живого места не осталось. Потому-то и тащат его. Он едва жив.

Глашатай развернул свиток.

— По приговору милостивого нашего префекта Волузиана… именем непобедимого августа… за разбой, убийство и нападение на склады анноны… осуждаются к смерти через растерзание зверями.

Толпа загудела, засвистела и заулюлюкала.

— Давай! Так их!

— Наш хлеб воровать!

— Выпускайте львов!

— Медведей давай!

— Скука! Быками разорвать их!

Служители быстро вкопали в песок несколько низких деревянных столбов. К ним привязали двух преступников. Третьего оставили свободным. Ему придется веселить толпу, бегая от голодных зверей. За дальней решеткой послышался глухой удар. Толпа мгновенно стихла. Все знали этот звук. Служители отпирали карцеры, помещения для зверей. Железная решетка медленно поднялась, а из темного прохода вышел лев.

Благородный зверь неторопливо ступил на песок, остановился, прищурился на солнце и повел тяжелой головой, втягивая запах пыли и десятков тысяч людей. Темная и густая грива казалась на солнце почти черной. За львом на арену выпрыгнула львица. Она была моложе и беспокойнее. Несколько раз ударила хвостом по бокам, втянула воздух ноздрями и негромко рыкнула.

Свободный осужденный сорвался с места. Он побежал вдоль стены арены, надеясь найти выход там, где его никогда не было. Толпа ожила.

— Быстрее беги!

— В песок закопайся! — хохотал кто-то.

— Рви его! Рви!

Женщина, сидевшая неподалеку от Марка, подняла повыше малыша лет пяти.

— Смотри! Смотри! Сейчас она его схватит!

Львица и впрямь бросилась за бегущим. Она настигла его в несколько прыжков и сбила с ног. Обоих скрыло облако пыль. Когда пыль осела, зверь уже стоял над добычей. Львица вырвала из шеи преступника кусок мяса, и под неподвижным телом расплылась багровая лужа.

Марк с отвращением смотрел на казнь. Он толкнул локтем орущего рядом Прима и показал: вот, мол, твоя судьба, если в разум не войдешь. Тот презрительно скривился и снова повернулся к арене, срывая глотку.

Лев неторопливо подошел к привязанным осужденным и обнюхал их по очереди. Первый закрыл глаза и замер, а второй отчаянно забился, пытаясь разорвать веревки, но тщетно. Его потуги только веселили толпу. Хищник медленно обошел пленников, словно выбирая. Он был голоден, но не понимал, почему еда не убегает. Лев пребывал в затруднении. Толпа бесновалась.

— Да жри ты его!

— Кусай!

— Убей!

Даже разносчики перестали расхваливать свой товар и присоединились к всеобщим воплям. Наконец, зверь выбрал. Он подошел к бьющемуся в путах преступнику, встал на задние лапы и вцепился ему в лицо. Раздался жуткий хруст. Человек истошно заорал, но тут же затих, обвиснув на веревках. По верхним рядам прокатился слитный вскрик. Одни отворачивались, другие, наоборот, вытягивали шеи, стараясь не пропустить ни мгновения. Лев оторвал кусок мяса и потрусил к львице, которая уже лакомилась своей добычей. Он рыкнул, и та отбежала в сторону, уступив добычу. Третий бедолага, привязанный к столбу, сомлел и неподвижно повис на веревках. По его ногам текла постыдная жижа, а толпа хохотала, показывая на него пальцами. Обделался варнак! Вот веселье!

Арена наполнилась людьми. Одни служители длинными копьями отогнали зверей от растерзанного тела. Другие выбегали с крюками и корзинами песка. Эти уволокли трупы, а потом привычно засыпали арену новым слоем, стирая следы казни так же деловито, как пекарь сметает с пола просыпанную муку. Не успели они закончить, как из подземных помещений донеслись новые звуки: рев, фырканье, удары копыт о дерево. Наступало время звериной травли.

Сначала на арену выбежали несколько оленей и лось. Испуганные непривычным шумом животные бросились вдоль барьера, взбивая копытами песок. Олени носились как безумные, а лось встал посредине арены и захрапел, вскинув рогатую голову. Затем выпустили медведя, который, переваливаясь, потрусил к привязанному пленнику. Зверя давно не кормили, а от человека вкусно пахло кровью — истерзанная «скорпионами» спина еще не успела зажить.

Последними вышли венаторы, профессиональные охотники, два десятка. В коротких синих туниках, железных поножах и легких шлемах. У одних в руках лук, у других — широкая сеть, у третьих — охотничье копье с коротким древком, у четвертых — пучок дротиков.

Марк глазам своим не верил. Да, он видел это не раз, но теперь смотрел на происходящее по-новому. Неужели этим людям не страшно? Он бы сознание потерял, оказавшись на одной арене с медведем и львами.

А забава уже началась. Задача венаторов — не просто убить зверя, но убить его красиво. Им нужно дать людям зрелище.

Огромный медведь, привезенный из далматинских лесов, поднялся на задние лапы и заревел так низко, что звук, казалось, прошел сквозь каменные трибуны. Он только что прикончил третьего бедолагу, все еще привязанного к столбу. Но спокойно пообедать зверю не дали. Венаторы окружили его полукольцом, не торопясь сближаться.

Медведь бросился вперед, ударом лапы переломил древко копья и едва не достал охотника. Второй венатор метнул копье, и медведь гневно зарычал, повернувшись к нему. Он метался от одного охотника к другому, приходя в неистовство, и никак не мог выбрать, кого же ему задрать. Удары копий беспокоили его со всех сторон. Наконец зверь не выдержал, оглушительно заревел — и встал на дыбы.

Венатор не растерялся, и листовидный наконечник вошел медведю точно в левую подмышку. Рёв перешел в хрип, медведь сделал еще несколько тяжелых шагов, качнулся и медленно осел на песок. Публика встретила победу охотников восторженным ревом.

Вторая группа спокойно и деловито расправилась со львами. Огромные свирепые кошки метались по арене, но сделать ничего не могли. Одно удачное попадание дротика, и лев терял задор, падал на песок и пытался вырвать древко зубами. А в это время быстроногие венаторы обегали его по кругу и разили незащищенный бок. Обоих львов прикончили в считаные минуты.

— Как легко, — поразился Марк. — Да как они это делают?

Сюрприз преподнес только старый, с седой холкой лось. Пока одуревших от запаха крови оленей расстреливали из луков, он отбежал в сторону, а потом сорвался с места и понесся на охотников, как таран. Две стрелы впились в его бок, но лось никак на это не отреагировал. Удар рогов — и венатор, взлетев высоко в воздух, рухнул на песок, точно мешок с тряпьем. Копье впилось в лосиный бок. Зверь хрипло заревел, но не остановился. На раненого венатора обрушились передние копыта. Хрустнули кости, брызнула кровь. То, что сейчас билось под копытами лося, уже мало напоминало человека.

— Молодец! — кричали лосю.

— Так его!

Трибуны заревели, захлопали в ладоши. Даже тот, кто минуту назад требовал крови, теперь приветствовал благородного зверя. Лось получил свои овации. Его расстреляли из луков, забросали дротиками, и он медленно-медленно опустился на колени. Попробовал встать — и упал на бок.

На арену снова выбежали служители. Они потащили туши в подземелье, на корм пока живым хищникам.

Травля закончилась, но никто не спешил расходиться. Все знали: это лишь пролог, прелюдия к главному блюду. Настоящее представление будет, когда над стартовыми воротами взовьется белый платок распорядителя, а на арену вылетят колесницы четырех фракций.

Толпа встала. Трибуны задрожали от аплодисментов и криков. Женщины, забыв о приличиях, визжали от восторга. Мужчины ревели, потрясая кулаками. Тут все болеют за своих. Ни один стадион, на котором Марку приходилось бывать в прошлой жизни, не мог сравниться с этим по накалу страстей. Да и не построили больше стадионов такого размера. Разве что арена Константинополя могла с ним сравниться.

Из центральных ворот на арену выехали квадриги. Четыре лошади, запряженные в легкую двухколесную колесницу. Четыре колесницы. Возницы одеты в короткие туники четырех цветов: красного — фракция руссата, белого — альбата, зеленого — прасина и синего — венета. Они стояли на колесницах, натягивая вожжи, как струны. Кони дрожали от нетерпения, взбивая копытами песок.

Тысячи людей, только что требовавших крови, затаили дыхание. Они любовались лошадьми, под холеной, шелковистой кожей которых перекатывались могучие мускулы. Кони высокие, тонконогие, ничуть не похожие на приземистых гуннских лошадок. Неимоверно дорогие жеребцы картинно изгибали шеи, презрительно поглядывая на беснующихся людей.

Сигнал. Трубы запели, и четыре колесницы рванули с места, как выпущенные из баллисты копья. Взвилась пыль, мутным облаком закрывая солнце. Зеленая колесница вырвалась вперед, но синяя обошла ее по дуге, рискуя перевернуться на крутом повороте у колонны. Возницы балансировали, искусно перенося вес то влево, то вправо. Они рисковали жизнью. Один неверный вход в поворот, и колесница разлетится на части, а возницу просто затопчут.

Это случилось на третьем круге. Красная колесница задела осью белую. Жуткий деревянный треск потонул в реве толпы. Колесо отлетело в сторону, а саму колесницу подбросило в воздух. Нумидиец, возница красных, не успел выпрыгнуть, и его тело ударилось о мраморную колонну. Лошади, оставшись без управления, понеслись к трибунам, волоча упавшую набок повозку.

Толпа заорала, и Марк, не ожидая от себя подобного, заорал вместе со всеми. Общий угар захватил его без остатка. Он как будто увидел себя стороны. Стоит и ревет, срывая глотку. Трясет кулаком и клянется старыми богами, имен которых давно не поминал всуе. Словно безумие нашло.

Красные слали проклятия неумелому варвару. Остальные пришли в неистовство, ведь ради этого они сюда и пришли: чужая кровь и острый, как перец, азарт. Тысячи человек одновременно вскочили, размахивая руками. Они надрывали горло, пытаясь давать указания возницам, но не слышали даже себя.

Последний круг. Зеленая и синяя колесница шли ноздря в ноздрю. Возницы без жалости заработали плетями, выжимая из лошадей последние силы. Бить коня — последнее дело. Это делают только перед финишем. Животные, обезумев от боли и злости, отдавали скачке последние силы. С губ срывались клочья пены, глаза налились кровью. Возницы, сжимая вожжи до синих пальцев, не видели ничего, кроме финишной черты.

Синяя победила. Победила чудом, обойдя соперника всего на полголовы.

Толпа взорвалась. Синие флаги взметнулись вверх по всему цирку. Счастливчики, поставившие на венетов, истерически хохотали, обнимая совершенно незнакомых людей. Неудачники проклинали богов и зелёных возниц. Кто-то, проиграв ставку, рвал на себе тунику. Кто-то, наоборот, целовал амулет. Он только что выиграл. Сенаторы ставили золото, чернь — медь. Но и те и другие были римлянами. Чернь порой, выиграв пару медяков, радовалась больше, чем зажравшаяся знать. Монеты звенели, переходя из рук в руки.

Возница-победитель проехал круг почета. Он стоял на своей колеснице, как триумфатор, в одной руке держа вожжи, а другой поднимая над головой венок — знак победы.

— Пойдем скорее, — Прим потянул Марка за руку. — Затопчут на выходе.

— Пойдем, — торопливо встал Марк. — Мне еще пирог печь.

— Ум-м, — все четверо братьев проглотили тягучую слюну и уставились на Марка умоляющим взглядом.

— В следующий раз угощу, — хмыкнул он. — Сегодняшний пирог предназначен не вам.

Марк решительно постучал в знакомую резную дверь, за которой жил ненавистный ему человек. Только вот сейчас никакой ненависти он к Афранию не испытывал. Напротив, он ощущал пьянящий кураж, какой бывает у игроков, делающих высокую ставку. Нет смысла ненавидеть именно этого писца. Они все одинаковые. Гнилая система Рима сделала их такими.

— Это игра, — шептал Марк. — Все это понарошку. Я притворяюсь, он верит. Он удовлетворяет свое эго, а я получаю реальную пользу. Это всего лишь взаимовыгодный обмен.

— Чего тебе? — на улицу выглянул давешний седой раб.

— Пекарь Марк к господину Афранию с почтительным подношением.

— Давай и проваливай, — протянул руки слуга.

— Обойдешься, — хладнокровно ответил Марк. — Еще сожрешь по дороге. Доложи хозяину. А если не впустишь меня, я в «хлебном доме» его найду и расскажу, как ты подношение хотел украсть. Сдохнешь на винограднике, скотина.

— Господин ужинает.

— Тогда поспеши, пирог еще горячий. Чего уставился, животное? Бегом пошел!

Раб зыркнул исподлобья, но ничего не ответил. Оскорбить свободного гражданина — прямая дорога под плеть. А вот раб не человек, он всего лишь вещь. У него нет души, чувств и воли. Его нельзя обидеть или задеть его достоинство. Откуда у раба достоинство? Ведь он раб.

— Жди, — пробурчал привратник и закрыл дверь.

Он появился через пару минут. Видимо, волшебные слова «подношение» и «пирог» сделали свое дело. Марк прошел через знакомый атриум и дворик с бассейном. И вновь ощутил легкий укол зависти. За свою молодую жизнь Марк перетаскал тысячи ведер воды. А тут даже рабы не утруждаются, берут сколько нужно.

Афраний пребывал в триклинии. У него и такие покои были. Небольшой зал, в котором расставлены застеленные покрывалами ложа, освещали масляные лампы. Стены разрисованы фресками, не слишком искусными, впрочем, а пол покрыт мозаикой из морских камней. Марк отметил это совершенно механически, когда согнул спину в поклоне. Если писец и получал две тысячи солидов в год, то явно не для себя. Жидковато живет для такой чудовищной суммы.

Господин куратор возлежал перед низком столиком, на котором стоял пышный белый хлеб. Он макал его в вино и отправлял в рот. По-простому ужинает, опять-таки отметил Марк. Не позволяет себе в одиночестве жрать павлинов и сонь в меду.

— Господин! — выпрямился Марк, протягивая завернутую в полотно кулебяку. — Я испек пирог по старинному семейному рецепту и хочу, чтобы вы отведали его. Если бы не ваше покровительство и милость, у нас бы и денег не хватило, чтобы испечь его. Не побрезгуйте, добрый господин. Откушайте! Это честь для всей нашей семьи.

— Марк, сын Тита, — Афраний смотрел на него внимательно, сузив глаза в щелочки. — Я наслышан о тебе. Либерий взял тебя к себе, а другие пекари на это злобятся.

— Да пусть слюной захлебнутся, завистники проклятые, — хладнокровно усмехнулся Марк. — Отведайте моего пирога, добрый господин, и вы поймете, что они злобятся не зря.

Афраний махнул рукой, и Марк бережно поставил перед ним кулебяку, укрытую полотном. Еще теплый пирог блестел поджаристой корочкой и был украшен вырезанными из теста листиками и цветами. Куратор удивленно взглянул на этакое чудо и решительно отломил кусок. Что характерно, ни сесть, ни разделить трапезу он Марку не предложил. Ему такое даже в голову не пришло.

Писец с аппетитом лопал, урча, как довольный кот, а немалый пирог постепенно исчезал в его огромном брюхе. Марк даже глаза прикрыл. Они поужинали таким же всемером, а этот сейчас сожрет все один.

Если слопает весь, я съем свой пояс, почему-то подумал Марк. Но Афраний сожрал только две трети, и пояс остался на положенном ему месте. Видимо, хлеб, который он ел до этого, не оставил в животе свободного места.

— Это сделано весьма хорошо, — благосклонно кивнул писец, облизывая пальцы. — Тесто необычное, а начинка вкусна. Ты сам это испек?

— Да, господин, — склонился Марк. — Теперь-то вы понимаете, почему на меня злобятся завистники?

— Да, теперь понимаю, — задумался Афраний. — И понимаю, почему ты пришел ко мне, резвый мальчик. Я наслышан о тебе. Порфирий превратился в посмешище. Люди потешаются у него за спиной. Ты умеешь наживать врагов.

— Лучше иметь тысячу врагов и одного друга, — Марк сверлил писца преданным взглядом. — Я кормил бы его лучшими пирогами, с самыми разными начинками.

— Тут могут быть разные начинки? — поднял бровь Афраний. — Ну да… почему нет… Принеси мне в следующее воскресенье такой же пирог. У меня будут гости.

— Я готов каждое воскресенье приносить вам такой пирог, — Марк посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты ищешь покровительства? — прямо спросил куратор. Глаза его стали похожи на две колючки.

— Да, господин, ищу, — не стал чиниться Марк. — В нашем мире тяжело жить бедному пекарю, если кто-то из великих не укроет его полой своего плаща (1).

— Воистину так, — кивнул Афраний и задумался о чем-то. — Ты почтителен, Марк. И твой отец всегда был почтителен. За это я окажу вам милость и не дам ходу жалобе пекарей Субуры. А что будет дальше, посмотрим. Уж слишком быстро ты скачешь, мальчик. Даже сюда пришел без отца. А ведь это он полноправный пекарь, не ты.

— Пусть господин не гневается на своего слугу, — снова поклонился Марк. — Я буду припадать к стопам славнейшего каждое воскресенье. У него будет возможность указать на мои упущения.

— Я буду следить за тобой, мальчик, — куратор назидательно поднял жирный палец. — Не думай, что я стану прикрывать твои темные делишки за какой-то пирог. По мелочи помогу, но если вляпаешься по-крупному, я не стану тебя вытаскивать. Я смотрю на тебя, и у меня сердце не на месте. Ты похож на ходячую беду, сын Тита, хотя готовишь отменно.

— Я не доставлю больших хлопот славнейшему, — уверенно ответил Марк. — А если и доставлю, то и цена будет совершенно другая.

Афраний промолчал, а Марк бестрепетно приложился к краю его туники. Так делают только колоны и рабы. И, конечно же, те, кто ищет покровительства и защиты. Как он сейчас.

Марк помнил свой последний визит в этот дом. Тогда он хотел бить этого человека, наслаждаться его муками. А теперь этого чувства нет. Ведь это всего лишь игра, а Афраний — инструмент, один из многих, которыми бедному пекарю еще предстоит обзавестись.

1 Прикрыть полой своего плаща — в данном контексте значит оказать покровительство, защитить.