Глава 20

Труды в коллегии начинались с рассветом. Первым приходил казначей Дионисий, по старости страдавший бессонницей. Вторым обычно заявлялся Порфирий, живший неподалеку. Потом подтягивались остальные, в меру своего понимания порядка. Либерий приходил последним. Он жил ближе всех, на Целии, в огромной квартире над собственной пекарней с лавкой. По слухам, дом тоже принадлежал ему, но доказательств не было. Пекарю, даже очень богатому, ни к чему показывать свое благосостояние. Магистр в коллегию не спешил. Около его дома расположены торговые ряды, и дела его шли прекрасно. Ведь народ суетился рядом с пекарней целый день.

Пока начальства нет, можно и дурака повалять. Писцы принимали просителей, разбирали почту и сверяли документы с поставками за вчерашний день. Марк же в это время смотрел на небо или чесал языком с казначеем, помогая разбирать ему документы. Настоящая работа начиналась у него только с приходом Либерия. А пока его нет, двор постепенно наполнялся народом.

— Да стой ты, глупая скотина! — злился возчик, запрягавший в телегу мула. Мул увидел пучок жухлой травки, чудом уцелевший на вытоптанном в камень дворе, и потянулся к нему губами.

Первая телега зерна приехала со складов Гальбы. Заорал пекарь, и рабы нехотя пошли к ней, хватая мешки. Это не первая телега за сегодня и не последняя. Голые тела блестят потом. У двоих — клейма на плече. Видимо, смотрели дерзко или донесли на них, что хотят бежать. У остальных — просто коротко остриженная голова. С такой прической ни в одной толпе не скрыться. Волосы и драная одежда, которую не наденет на себя свободный человек — верный признак раба.

Марк усмехнулся. Писец Порфирий, гений математики, считал мешки, щелкая костяшками абака и ставя черточки на табличке. Он раз десять сверится с той, что привез с собой возчик. Так и будет сидеть, шевеля губами и высунув от усердия язык. И только потом поставит свою печать на воск накладной.

Пожилая женщина со скорбным лицом пришла, за ней еще одна, молодая совсем, с красными от слез глазами, но у этой ребенок лет двух. Он держит мать за руку, с любопытством оглядываясь по сторонам. Марк знал их, это вдовы. Старый пекарь умер прямо у печи, схватившись за сердце. А у молодухи забрала мужа болотная лихорадка. Марк часто видит повозки, в которых лежат тела в саване. Обычное дело. Эта женщина тоже в Субуре живет. Осенью там от малярии спасу нет. Низина ведь, гнилое место.

Пришли мастера со своими бедами. Их пять человек, и они толпятся отдельной кучкой. Шушукаются между собой, не пуская никого в свой круг. Крепкие мужики в возрасте, лет тридцать-сорок каждому. У всех бороды с густой проседью. Трое из Субуры. Они смотрят на Марка с неприязнью. Еще у двоих пекарни далеко. Им на Марка плевать. Эти поглядывают с любопытством.

Либерий вплыл во двор, распространяя вокруг себя аромат дорогих масел. Этот запах бил по обонянию своей непривычной роскошью. Пекари в первую очередь пахли дымом, во вторую и в третью они пахли дымом тоже. Ароматы свежего хлеба и пота не могли пробиться через едкий дух родной печи. Казалось, он саму кожу пропитывал насквозь.

— По одному, — бросил Либерий. — Бабы последними заходят.

Он недовольно посмотрел на Марка.

— Почему бездельничаешь? Работы нет?

— Жду распоряжений, господин магистр! — гаркнул Марк, преданно поедая начальство глазами. Пекари скривились, а один даже сплюнул презрительно. Марк прочитал ругательство по его губам.

— Тут сиди, позову, — важно кивнул Либерий и прошел в рабочий кабинет.

Марк примостился на ступеньках, прислушиваясь к тому, что происходило за дверью. Толстячок Либерий мужиком был дельным, и скрепя сердце Марк начал признавать, что место свое он занимает по праву. Не дурак, соображает быстро, к людям подход имеет. Немало для руководителя.

— Что у тебя?

— Жернов вконец износился, господин.

— Так пойди и купи.

— Денег нет, господин. Только налог отдал, пропади он…

— Рассрочку получишь. Три месяца. Скажешь, я велел.

— Век бога…

— Следующего давай! — послышался раздраженный голос Либерия.

Пожилой мастер с пегой бородой зашел в кабинет, окинув Марка уничтожающим взглядом.

— Доброго утречка, господин.

— И тебе, Аника, не хворать. Дочь замуж выдал?

— Слава богам, господин, за хорошего человека, из наших.

— Чего пришел?

— На мальчишку Марка жалоба у меня. Со Спуска который.

— В этот раз что?

— Да то же самое! Работает нечестно. Не по-людски. Покупатели наши к нему уходят.

— Я что сделать могу? Казнить его?

— Да хорошо бы, господин. Житья от него нет.

— Да ты, Аника, совсем умом тронулся? — Либерий повысил голос. — Человека казнить за то, что он вкусные пироги печет? Я тебя уважаю, конечно, но ты уже… Может, пора сыновьям дела передать, а? На покой не хочешь, почтенный?

— Мы бы подношение собрали… — пискнул Аника, — с небес его на землю спустить, господин. Ну, никакого житья… По миру пойдем скоро.

— Работайте лучше! — закончил разговор Либерий, а Марк ощутил всю крепость крыши куратора Афрания.

Жирный обжора пока отрабатывает свои пироги. Ведь Либерий любого пекаря в бараний рог согнет. Разорит штрафами, поборами и уроками. А тут не смеет.

Нужды других пекарей у Марка особенного интереса не вызвали. Обычные дрязги. За ними прошли возчики, писцы и прочий люд. И только потом впустили пожилую вдову. Она стояла долго, хотя пришла едва ли не первая. Такая у нее теперь судьба. Не нужна она никому, если нет мужа и сыновей. Из милости на этом свете живет.

— Здоровья вам, господин.

— И тебе не хворать, Фульвия. Я свое слово держу. Коллегия твоего мужа похоронит. И погребальный пир проведет. Святого отца пригласим. Он свое слово скажет.

— Спасибо, господин. Век бога молить за вас буду! А что со мной теперь? Нет у меня сыновей, только дочери. А те далеко.

— Печь твою другому пекарю отдадим, — ответил Либерий. — Он тебя кормить будет. Коллегия не бросит, Фульвия. Иди к казначею. Он похоронами распоряжается.

— Спасибо, добрый господин. Буду святую Агнессу молить за вас.

Следующей зашла молодая вдова. Ее мужа уже похоронили.

— Чего пришла, Децима? — спросил Либерий. — Я уже ответил тебе. Нет!

— Умоляю, господин! Отпустите в отцовский дом. Меня приютят там. Пожалейте вдову! Дитя мое пожалейте!

— Женщина! — возвысил голос магистр. — Ты вдова пекаря. Сын твой в коллегию с рождения вписан. Как в положенные лета войдет, примет пекарню отца. А пока мы найдем, кто дела вести будет и тебя с сыном кормить. Даже не думай никуда уехать. В цепях назад вернешься. Печь должна хлеб давать. Поняла?

— Да пропади она пропадом, печь эта, — зарыдала женщина. — Хуже рабства любого. Я на служанок иных смотрю и завидую. На рынок идут, смеются. Хозяевам кости перемывают. А я? Я-то когда в последний раз смеялась? Кроме печи этой и не видела ничего! Каждое утро просыпаюсь, а меня еще один урок ждет.

— Все так живут, не ты одна, — скучающим голосом ответил Либерий. Видимо, она приходит к нему не в первый раз. — Неженкой тебя отец вырастил, наказывал мало. Всем тяжело, но никто не стонет. Сегодня придет новый мастер. У него работать будешь. А через пару лет и сын тебе помогать начнет. Все легче будет. Вон какой он у тебя крепыш растет.

— Отпустите, господин! — женщина зарыдала еще сильнее. — В петле жизнь закончу! Не губите!

— А ну, замолчи, дура блажная! — ледяным тоном ответил Либерий. — За пекаря замуж вышла, так не скули. Ты, почтенная вдова, а не девка уличная. Завещание было? Не было! Значит, пекарня не твоя, а сына. Твоей доли там нет. Тебя мастер кормить будет, каморку тебе оплатит. Он позаботится о тебе. Будешь хорошо работать, глядишь, и приласкает когда-нибудь. Ха-ха-ха… Уходи! Я тебе все сказал. Пошла отсюда, пошла…

Ревущая в голос вдова ушла, а сердце Марка словно гвоздиком царапнуло. Ей ведь и двадцати нет. Скорее, восемнадцать, а может, еще меньше. А у нее на руках малый ребенок и мужнины долги. Дай бог, чтобы новый управляющий, назначенный коллегией, хорошим человеком оказался. Вдова прикована к сыну, а сын — к печи. В четырнадцать лет пекарня перейдет к нему вместе с налогами и уроками. Будет у них старый осел, а то и вовсе не будет никакого осла. Его заберет с собой бывший управляющий. Рабы умрут от непосильного труда, а печь потребует починки, потому что в нее не вложат ни нуммия. И начнет такой вот паренек свою жизнь с долгов, которые будет отдавать до самой смерти, надрывая жилы. Потому что разворуют у него по малолетству все, что можно. Понимает это вдова, вот и плачет навзрыд, обнимая сына.

— Женщина, — проходя мимо, шепнул Марк, — пойди сюда! Не реви так. За угол зайди, скажу чего.

Девчонка… а это была по понятиям Марка именно девчонка, подняла залитые слезами глаза и уставилась на парня с недоумением. Худенькая, похожая на мышонка. Волосы спутанные, не до красоты ей сегодня. В глазах недоверие, страх, отчаяние… Но она подчинилась ему и пошла. Ей сейчас все равно.

— Я слышал весь разговор, Децима, — сказал он. — Иди назад, к магистру. Иди прямо сейчас. Говори, что не нужен тебе управляющий. Скажи, что пока сыну четырнадцать не исполнится, имеешь право сама дела вести. Иначе конец тебе. Разорят твою пекарю в дым, а твоему сыну одни долги оставят.

— Да не сумею я, — несмело посмотрела на него девушка. — Я рыбака дочь.

— Я помогу, — горячо зашептал Марк. — Святым Петром клянусь. Если захочешь, уедешь к родным. Будешь другой жизнью жить. Глядишь, замуж опять выйдешь. Есть способы пекарню продать. Непросто это, но можно. Тогда и сын твой из пекарей выпишется.

— Да ты откуда знаешь все? — с недоверием посмотрела на него вдова.

— Я виатором в коллегии служу, — пояснил Марк. — Иди быстрее, иначе к тебе уже вечером человек от магистра заявится. Будешь ему ноги за свой же хлеб целовать. К закату в пекарню Тита на Спуск придешь, я скажу, что дальше делать. Только никому ни слова!

— Если обманул, бог накажет тебя, — Децима вытерла слезы и решительно пошла в сторону коллегии, а Марк, как ни в чем не бывало, уселся на ступеньках, слушая разговор. Точнее, его конец.

— Ну и проваливай, глупая баба, — крикнул Либерий. — Попробуй только урок за мужа не сдать. Вспомнишь еще доброту мою.

Децима вышла из конторы коллегии, держа за руку мальчишку, и бессильно привалилась спиной к стене. Губы ее едва заметно шевелились. Молитву читала.

— Помни, — шепнула она, повернувшись в сторону Марка. — Если обманул, бог накажет.

И пошла на выход, еле переставляя ноги. Плохо ей сейчас, тяжело очень.

— Чего бездельничаешь? — Либерий выглянул из своей конторы и увидел Марка.

— Так сделал все, господин, — тот уставился на начальство преданным взглядом. — Архив разобрал, почтенному казначею с утра помог. Ваших указаний жду.

— Ждет он, ишь… — пожевал губами Либерий. — Нечего без дела сидеть. Все трудятся. Смотри, Порфирий, не покладая рук, работает.

Да-да, подумал Марк. Если как Порфирий считать, можно и до утра отсюда не выйти.

— Пойдешь к Пренестинским воротам. Лабиканская улица. Там пекарня покойного Деметрия. Его вдова Фульвия только что от меня вышла. Перепишешь имущество, рабов, ослов, запасы. Состояние печи и жерновов посмотришь. Ты пекарь, разберешься. Надо понять, сколько она сейчас печь сможет. И нужен ли ремонт. Деметрий болел, мог запустить дела.

— Да, господин, — кивнул Марк. — Завтра утром все будет готово. Останетесь довольны.

— Ну, так иди, чего стоишь? — поджал губы Либерий, провожая его недоверчивым взглядом. — Завтра покажешь все.

Знает ведь про разговор с Афранием, подумал Марк. Иначе не произнес бы слово «пироги». Кулебяку пока на сторону не продают.

Марк шел по улице, весело насвистывая. Тут, между Целием и Эсквилином, дома куда богаче, чем в Субуре. Даже инсулы в три, редко в четыре этажа. Когда из Рима побежал народ, верхние этажи после пожаров частенько не восстанавливали, а разбирали. Все равно проку от них нет. А бывшие трущобы становились районами респектабельными и чистыми.

— Да, здесь не Субура, — завистливо протянул Марк, разглядывая аккуратную улочку с невысокими домами.

Над его головой высится громада Клавдиева акведука. На улице нет голых детей. И помои не текут по мостовой, потому что кому-то лень спуститься с седьмого этажа. Люди выглядят сытыми и опрятными. Не бывает здесь подозрительных харь, размалеванных шлюх и хохота, раздающегося в полночь из дешевых попин. Тут стража ходит и гоняет босяков.

Дальше, к воротам дома стали повыше, улицы немного поуже и погрязнее. Ослиным дерьмом потянуло, а это значит, что неподалеку мастерские и рабочий люд. Да, вот и пекарня. Она делит с термополией первый этаж инсулы. В лавке сидит вдова.

— Добрый день, почтенная Фульвия, — поклонился Марк. — Сочувствую вашему горю. Меня прислали осмотреть пекарню.

— Ну, пошли, — ответила вдова и захлопнула окошко лавки.

— Та-а-ак! — Марк обошел инсулу сзади и раскрыл табличку, делая пометки. — Мельница… Жернов под грубую муку. Стертый, но для работы сгодится. Года два-три протянет. Осел… Трехлетка, хозяйка?

— Четыре ему, — ответила вдова. — Хороший осел, крепкий. И телега вот. Заднее колесо починить надо. Обод стерся.

— Хорошо, — кивнул Марк. — Рабы есть?

— Два, — ответила та. — Эй вы! Сюда идите!

Два мужика с ошейниками встали перед Марком, глядя сквозь него. Такой пустой взгляд бывает только у рабов домородных, никогда воли не знавших. Из одежды на них — набедренные повязки. Волосы короткие, острижены неровно, клейма нет ни на ком. Видно, покорные.

— Этому лет двадцать? — спросил Марк, и вдова покрутила пальцами, изобразив, что где-то так. Марк ткнул стилом. — Зубы покажи!

Раб оскалился, и Марк пометил: зубы целые.

— Теперь ты!

Оскалился и второй раб. Но он существенно старше. Ему под сорок, а вместо зубов — сточенные пеньки. Слева зубов и вовсе половины нет.

— Второй раб старый, — пометил Марк. — Надолго его не хватит… Что с печью, хозяйка?

— Добрая печь, — повела та в пекарню. — Полсотни хлебов за раз сажаем. Кирпич не крошится. В том году подлатали ее.

— Мне утварь нужна, хозяйка, — сказал Марк. — А еще запас дров и зерна. Ну и долги, если есть.

— Вот ты въедливый какой? — удивилась вдова. — Откуда взялся только?

— Из Субуры я, пекаря Тита сын, — пояснил Марк. — Я у печи вырос. И помру, наверное, около нее же.

— Все мы такие, — всхлипнула Фульвия. — Вот и старик мой все маялся, за грудь хватался. А потом хлеба на лопату взял, да и помер. Хорошо хоть, дочерей замуж выдать успел.

— Он в лучшем мире сейчас, — утешил ее Марк.

— Вот и святой отец так говорит, — вздохнула Фульвия. — Пойдем, Марк, все тебе покажу.

Децима пришла вечером. Она приоделась и даже волосы расчесала. Негоже уважаемой хозяйке пекарни расхаживать подобно той, от кого отвернулись боги. К несчастьям лепятся только несчастья. Это все знают. А потому и Децима стояла, гордо подняв голову, укрытую расшитым платком. Бусы на шее, браслеты цветные. Да, выглядит вдова вполне достойно. Она даже симпатичной кажется, а не той серой мышью, прибитой горем. Видно, муж ее не совсем уж пропащий был. Просто не судьба ему долгую жизнь прожить.

— Здравствуй, — пригласил ее в пекарню Марк. — Проходи. Попробуй моих лепешек.

— Вкусно, — ответила вдова, откусив кусок и отдав остальное сыну. Тот зачавкал, выказывая полнейшее одобрение здешней стряпне. — Ты хотел рассказать, что мне делать дальше. Я пекарню не удержу. Большая она, рабы есть, мельница, осел. Зерно лежит. И урок у нас на две с половиной сотни хлебов. Я одна ума лишусь с ней.

— Я возьму ее в управление, а ты будешь просто выступать хозяйкой, — сказал Марк. — А потом, когда захочешь, уедешь. Я выкуплю ее у тебя.

— А сын? — испытующе посмотрела Децима. — С ним как?

— Он тоже уедет, — ответил Марк. — Дай мне год-полтора. Быстрее не сделаю никак. Очень подозрительно будет. Если Либерий почует неладное, под стражей мальчишку вернет. Он ведь по рождению пекарь.

— Но ведь так нельзя! — женщина уставила на него палец.

— Нельзя, — согласился Марк. — Я тебе больше скажу, это преступление. За него штраф огромный и плети полагаются.

— Я согласна и на такое! — впилась в него Децима взглядом. — Как ты это сделаешь? Как? Или ты один умный, а все вокруг дураки?

— Не скажу, — покачал головой Марк. — Вдруг другому пекарню отдашь. Дело это сложное, долгое и изрядной хитрости требует. Научу тебя, а сам ни с чем останусь.

— Я не такая, — невесело усмехнулась женщина. — Но раз не веришь, твое право. Ты ведь меня не знаешь совсем.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — кивнул Марк. — Если сейчас договоримся, то уедешь к отцу. Ты молода, хороша собой. Замуж выйдешь, за кого хочешь. У тебя неплохое состояние будет. Но у меня есть одно условие.

— Какое? — подняла на него взгляд женщина.

— Мне нужна рассрочка, — ответил Марк. — Третью часть денег сразу отдам, остальное за пять лет, равными долями. С таким приданым ты за хорошего человека замуж выйдешь. И даже мнения отца не спросишь.

— Я согласна, — твердо кивнула Децима. — Делать-то что надо?

— Для начала надо пекарню запустить, — ответил Марк. — Ты ведь работу нашу знаешь, а я к тебе человека в помощь пришлю. Он рабов в кулаке держать будет. Завтра жди его. Пока пекарня твоя, доход пополам. Потом ты получаешь деньги, а твой сын — свободу. И в этом я клянусь именами апостолов Петра и Павла. Сделка?

— Сделка! — вдова несмело пожала протянутую руку. — Но если что не так пойдет, всему конец! Имей в виду, пекарь. Я не подписывала ничего.

— Законно, — подмигнул ей Марк. — Ты ведь меня не знаешь совсем…

1 Большая часть документов велась на табличках, которые складывались подобно шахматной доске. Внутри они были покрыты воском.