Глава 23

Марк приоткрыл веки и тут же смежил их. Тусклый свет, пробивающийся сквозь щели в ставнях, ножом резанул по глазам. Голова уже не болела, как раньше. Видать, отболела свое. И он бесстрашно открыл глаза снова.

— Сестренка, — прохрипел Марк.

— Братик любимый, очнулся! — захлопотала Фауста. — Поски попей.

Марк похлебал воды с уксусом и ощутил вдруг, что дико хочет жрать. В его животе словно два ежа подрались. Кишки скрутились в узел, поселив в брюхе сосущую пустоту. Гадостное чувство.

— Есть хочешь? — обрадовалась Фауста. — Я принесу сейчас.

— Сколько я лежал? — спросил Марк, который помнил происходящее только частично. Он то просыпался, то вновь проваливался в забытье.

— Три дня, — ответила девчонка. — Мы поили тебя и обтирали, как лекарь Антоний велел. Он сказал, чтобы ты не вставал пока.

— Не встану, — Марк снова закрыл глаза. — Чую, упаду. Принеси мне жижи мясной, сестра. Бобов и мяса не надо. Понемногу есть буду.

— Хорошо, — прощебетала Фауста. — Сейчас в термополию сбегаю. Вот мама обрадуется! Она все глаза выплакала.

— Отца позови, — попросил Марк.

— Сейчас, — пообещала Фауста и хлопнула входной дверью.

Марк оглянулся. Комната другая. Ах да! Они же снова переехали в старое жилье на втором этаже. Оно просторней, а у родителей есть своя крошечная спаленка за дощатой перегородкой. Тут даже одна стена каменная, отчего шума куда меньше, чем под крышей, в прибежище голытьбы. И зимой теплее, потому как пекарня внизу. Хорошо…

А чего со мной произошло-то? — думал Марк. Тот день выпал из памяти полностью. Сотряс со мной произошел, осознал он. А это его последствия.

— Ну, как ты? — у кровати присел Тит, участливо поглаживая заскорузлой ладонью спутанные волосы Марка. Получалось у него неумело, но парень едва не расчувствовался. Столько искренней любви было в этом неловком жесте.

— Скоро встану, — ответил Марк. — Ты предупредил Либерия, что я слег?

— В тот же день, — скрипнул зубами Тит. — А эта сволочь знаешь, что сказала? Что раз ты в уличную драку ввязался, то сам виноват. А работа стоять не должна. Он на твое место другого человека взял.

— И урок нам вернул? — слабо усмехнулся Марк.

— Да! — прорычал Тит. — Знает, что с тобой, но урок наложил прежний. Ну скажи, не сволочь ли? Спасибо, Зоины помогают. Не думал, что шлюхины дети такие… хм… — тут он смутился. — Да нет, достойные юноши растут. А что воровали, так то от голода. Грех в том их винить. Это ведь они тебя нашли. Если бы не эти мальцы… Э-эх… Они и дерьмо вместе со мной отмывали…

— Какое еще дерьмо? — резко спросил Марк, и его многострадальную голову пронзила тупая боль. Он со стоном закрыл глаза.

— Как тебя привезли, — нахмурился Тит, добела сжав кулаки, — кто-то дверь пекарни измазал. Такое вот совпадение. Странно, да?

— Совпадение, отец, это когда ты серебряную силикву на улице нашел, — ответил Марк. — А если у тебя ее украли, то не совпадение это, а кража.

— Вот и Прим так сказал, — кивнул пекарь. — Говорит, тебя проучить хотели. Били долго, но руки-ноги целы. Грабители так не поступают. Они деньги забирают и уходят. А Секунд сказал, что за Тибр тебя Либерий послал. Мальчишка в тот день с тобой был.

— Тогда сходится все, — устало сказал Марк. — Будь добр, отец, пусть Прим сюда придет, а младший позовет Севера.

Тит ушел, а Марк отпустил воспоминания в свободное плавание. Амнезия при сотрясении мозга — дело обычное. Частенько она проходит. Марк вспомнил главное: под кроватью, в сундучке лежит бесценное сокровище — свиток из коллегии. А еще он вспомнил, что молодецким нахрапом подмял пекарю вдовы Децимы. Север помогает ей сейчас. Пекарня богатая, усмехнулся про себя Марк. Есть, за что по голове настучать.

— Старший, — рядом сел Прим с плошкой какого-то пахучего варева. — Я у Фаусты взял. Хлебни.

Марк втянул в себя немного говяжьего бульона с привкусом лука и кореньев. По жилам потекло блаженное тепло. И даже брюхо заурчало не так, как прежде. Брюхо излучало полнейшее довольство. Марк сделал три небольших глотка и жестом показал, что пока хватит. Прим отставил плошку и посмотрел серьезно, по-взрослому.

— В Заречье тебя нашли едва живого. Патруль вигилов дотащил до терм и бросил там. Это не ограбление, старший. Ищи того, кому на ногу наступил.

— Знаю, — слабо ответил Марк. — Послушайте по углам. Может, похвалится кто. За Тибром поспрашивайте. Варнаки, скорее всего, тамошние. Узнайте у вигилов, где меня нашли, а потом опросите людей в окрестностях. Шайку могли заметить и узнать. Денег предложите, но немного.

— Мы с тамошними во врагах, старший, — поморщился Прим. — Если поймают, поколотят как тебя.

— Еще лучше, — Марк раздвинул губы в улыбке. — Найми бродячую шваль. Пусть они ищут. Скажи, что хлеб получат. За каждого варнака по десять «вторых» хлебов.

Он снова прикрыл глаза. Разговоры его утомили. Захотелось спать.

— Сделаю, — просветлел Прим. — Да я после такого по Заречью как консул ходить буду. Меня же там больше не тронет никто.

— Иди, — кивнул Марк. — Севера позвали?

— Франк побежал за ним, — ответил Прим. — Скоро придет.

— Добро, — смежил усталые глаза Марк. — Давай похлебку… Доем и подремлю…

Север провел в пекарне целую неделю и, чем дальше, тем чаще вспоминал слова Марка, что рабский труд невыгоден. Он не думал об этом раньше. Раз отцы церкви писали о рабах, как о чем-то нормальном, то и он воспринимал это соответствующе. Он ведь рабами не управлял никогда, с молодых лет служа при церкви. А тут осознание действительности пришло внезапно, как набег гуннов. Он начал понимать, почему в его родной Африке рабов массово отпускали на волю, выдавали землю, инструмент и зерно для посева. Да потому что выгодно так. Крепкий раб пятнадцать солидов стоит, огромные деньги. И при этом он все время норовит что-нибудь украсть, сожрать больше положенного и сделать меньше, чем должен. Те, кто побойчее, и вовсе бегут, лишая хозяина законных денег. Поди в пекарне пятнадцать солидов заработай. Далеко не каждая и за год столько дает.

— И откуда в нем мудрость такая? — хмыкал африканец. — Ведь мальчишка совсем, щенок. За стены города дальше кладбища не ходил. А в таких вещах разбирается, словно не пекарь, а нотарий в императорской канцелярии. Чудно!

Север сказанное Марком понимал, но молчал. Не хотел ненужным стать. Он даже сам себе признаться боялся, что хозяйка Децима ему приглянулась. Она так смотрела на него, когда он рабами командовал, что у Севера в груди какое-то непонятное чувство разгоралось. Он решил, что это похоть его обуяла, а потому раз за разом лез в раскаленный зев пекарни, удивляя слуг своим трудолюбием. Африканец работал с исступлением, словно пытался заморить себя до полусмерти. Выбить хотел из головы эту женщину, сосуд греха.

А в чем ее грех? — посетила однажды Севера глубокая мысль. Ее замуж выдали за едва знакомого человека. Ей тогда и четырнадцати не исполнилось. Дитя родила, будучи образцовой женой и хозяйкой дома. И вдовство свое блюдет как должно. Одевается скромно, украшений не носит. Не в чем ее упрекнуть. Достойнейшая римская матрона. И на вид весьма приятная.

— Опять сомневаюсь я, — вздохнул Север. — В словах святых отцов сомневаюсь. Увы мне, грешному!

Вот снова подошло тесто, и он привычно формовал хлеб для выпечки. Четыре молниеносных надреза и на лопату их, в печь. Но тут в пекарню забежал Франк. Север погладил его по растрепавшимся вихрам и развел виновато руками. Угостить нечем. Он любил этого малыша. Ведь уличная рвань, а память такая, что иному пресвитеру впору. Целые куски Священного Писания наизусть повторяет, запоминая с первого раза и навсегда. И свою мать-грешницу мальчишки от дьяволицы Исиды отвратили. Север слышал, что крестилась она вслед за сыновьями.

— Нет пока хлеба, Франк, — пояснил он. — Дал бы тебе.

— Старший очнулся, — выпалил мальчишка. — Тебя зовет.

— Иду, — вмиг посерьезнел Север и повернулся к одному из рабов, тощему и длинному, как жердь германцу. — Куно, присмотришь за хлебами?

— Присмотрю, господин, — ответил тот. — Сколько лет работаю.

— Вернешься? — подняла на него робкий взгляд Децима. — Может, разделишь с нами ужин? Мой Онисим будет рад. Он любит тебя.

— Приду, — ответил Север, в сердце которого что-то предательски екнуло. — Я тоже люблю Онисима. Хороший мальчишка. Надо к Марку сходить.

— Передай, что я молюсь за него, — Децима опустила глаза к тесту, которое клала на весы.

— Тут нет честных церквей, — засопел Север. — В Риме одни отступники служат.

— Ты ошибаешься, — мягко поправила его Децима. — Я в церковь Пуденция хожу. Отец Филипп из старого римского рода. Его прапрадед погиб в гонениях августа Максимиана, а прадед родился в катакомбах. Они прятались там долгие месяцы. Сходи на проповедь, сам услышишь.

— Схожу, раз так, — просиял африканец. — Уж и не думал найти праведных в этом городе греха. Куно! Не подведи хозяйку. Я приду, проверю.

Марк, после сытного обеда вновь провалившийся в сон, открыл глаза, чуя, что кто-то сидит рядом. Смуглая скалящаяся морда, длинные, до плеч, волосы и густая борода, выглядевшая непривычно опрятно. Север.

— Очнулся? — весело спросил африканец, вновь царапнув ухо своим выговором. — Хозяйка Децима привет шлет. Она молится за тебя. Я пока сюда пришел, удивился даже. Тут за тебя столько людей молится, что ты того и гляди живым на небо вознесешься.

— Не хочу я на небо, — слабо улыбнулся Марк. — Я жить хочу. И чтобы мои близкие жили.

— Хочешь, я Захарию голову проломлю? — шепнул Север.

— Почему Захарию? — Марк резко открыл глаза и снова застонал. Боль опять пришла. — Я думал, это Либерий и Аника сделали.

— Да? — почесал затылок Север. — А я подумал, Захарий. Он хотел пекарню Децимы под себя взять.

— Вот проклятье, — Марк растянул в улыбке едва зажившие губы. — Еще и Захарий… Сколько хороших людей я обидел. Не нужно никому ничего проламывать. Загляни под кровать. Сундук видишь? Вытащи из него свиток.

— Ничего не понимаю, — удивился Север, развернув папирус. — Имена и цифры твои чудные. Это что значит?

— Это значит, что несколько кораблей пшеницы украли, — ответил Марк. — Либерий и те, кто над ним. Тут доказательства. Перепиши слово в слово, но цифры на римские поменяй.

— Сделаю, — кивнул Север. — Думаешь прижать эту сволочь?

— Сильно прижать не получится, — поморщился Марк. — Там такие деньги на кону, что всю Субуру под нож пустят. На самом верху люди золото получают.

— А если епископу отдать? — загорелся Север.

— Ты к нему даже не подойдешь, — возразил Марк. — Доберешься в лучшем случае до дьякона, а они сами в грехе по уши. Не станут церковники с великими ссориться.

Марк истощился и замолчал. Разговоры давались ему нелегко.

— Да, я слышал, — нахмурился Север. — Люди говорят, архидиакон Евлалий содомит, да и другие не лучше. В золоте купаются, когда сам Иисус нагим в царствие небесное вошел.

— Даже если дать делу ход, моей семье конец, — устало пояснил Марк. — Префект анноны точно в доле, а, может, и префект города. Убьют всех. А я не ты, к мученическому венцу не стремлюсь.

— Зря! — веско обронил Север, поднимаясь с табурета — Знающие люди говорят, в раю хорошо. Пойду я, Марк. Сделаю все, как ты велел.

— Стой, — сказал Марк. — Надо сделать еще кое-что. Поищи законника. Голодного, зубастого и грамотного. Но, главное — голодного. Чем голодней, тем лучше.

Базилика Юлия использовалась для заседаний суда так давно, что никто и не помнил сколько. Форумы при старых цезарях строили, и их слепящую роскошь с тех пор никто не повторил. Тогда строились широко и красиво, а сейчас тесно и просто. Мраморная роскошь и кирпичная надежность резко отделяли века благополучия от времен куда более тяжелых. Север привыкнуть к красотам Рима не мог никак. Гигантский город, куда веками свозили награбленное, разил сердце провинциала наповал. А уж базилика Юлия, украшенная длиннейшими мраморными портиками, и вовсе казалась Северу чудом из чудес.

Он стоял на ее ступенях, лениво разглядывая суетящихся людей. Адвокатов на весь город несколько сотен человек. Они люди уважаемые, внесены в специальный список — матрикулум. Простых знатоков имперских законов в Риме, как лягушек в пруду. Они за деньги составляют расписки, купчие, завещания и петиции к властям. Многие из них с хлеба на воду перебиваются, пропуская свой день на этих ступенях, когда отдают в стирку единственную тогу. Эти люди ее еще носят, чтобы выделиться из толпы. Важности себе добавляют.

Впрочем, добавить получается не всегда. Такой вот юрист в штопаной далматике, завернутый в сероватую тогу, хватает за рукав неграмотного возчика, предлагая за пару нуммиев переписать судебное решение. Или за десять — составить договор. В суде ему выступать нельзя, потому как в матрикул не внесен. Он будет торговаться за каждый медяк, маша руками и призывая в свидетели всех святых. К Северу уже подошло человек десять, предлагая свои услуги, но все это было не то. Один слишком толст, от второго разит перегаром, а остальные и вовсе своими ухватками напоминали мелких жуликов.

— Вот этот ничего, — решил Север, увидев благообразного мужчину лет тридцати пяти, чья одежда явно знала лучшие времена. Даже стирал он ее давно. Уж пятна от бобов Север отличал на глаз. Мужчина высок, смотрит уверенно, а его лицо выбрито до синевы. Беден, но достоинства не потерял. Не бегает за неграмотными рыбаками и углежогами, чтобы наняться к ним в писари.

— Здравствуй, почтенный, — подошел к нему Север. — Ты законник?

— Да, — кивнул тот. — Я был адвокатом в Лондинии. Здесь я в матрикул не внесен. В суде выступить не смогу, но все остальное сделаю.

— А почему ты из Лондиния уехал? — полюбопытствовал Север.

Для него, африканца, Лондиний, Трапезунд и Неаполь Скифский располагались рядом. Примерно там, где бегают люди с песьими головами.

— Это же Британия, — удивленно посмотрел на него юрист. — Войска нашего доблестного августа покинули ее. Там теперь жизни нет. Варвары жгут и грабят все, до чего могут дотянуться. Пикты, скотты, атакотты… Да и местные кельты не лучше. Римлян согнали с земли, отняли имущество, многих рабами сделали. Я чудом семью на купеческом корабле вывез. Все потратил, чтобы до Рима добраться. Еле-еле через Галлию прошел. Там готы лютовали. И вот я в Риме. И что? Такие, как я, здесь никому не нужны. Видишь?

— Что? — оглянулся Север.

— На этих ступенях стоят адвокаты из Галлии, Реции и обеих Германий. Для них нет здесь хлеба. Кстати, меня зовут Флавий Виктор. Скажи, почтенный…

— Север, — представился тот. — Я Север.

— Скажи, почтенный Север, в чем твоя нужда?

— Мы хотели подать прошение, чтобы в нашем викусе разрешили организовать коллегию жителей, как было в старые времена, — Север сказал то, о чем попросил его Марк.

— Зачем? — заинтересовался адвокат.

— Чтобы вместе свои вопросы решать, вдовам помогать, налоги собирать, пожары тушить, — загнул пальцы Север.

— Я очень хочу денег заработать, — грустно покачал головой Виктор, — но не стану тебя обманывать. Не разрешат.

— Почему? Ведь магистры виков были еще недавно.

— Их больше нет, — покачал головой юрист. — И никто не позволит гражданам объединяться. Властям это не нужно. И с дьяконами заодно поссоритесь. Я уже два года здесь живу, понял, как все устроено.

Хм-м, задумался Север. А ведь и правда. У нас церковь помощью бедным занимается. Поспешил Марк… И так пострадал за то, что по чужим ногам оттоптался. А тут еще в дела церкви влезть пытается. Раздавят вмиг, если почуют, что он какую-то власть над людьми имеет.

— И что бы ты сделал, почтенный? — спросил его Север.

— Объединяться лучше через церковный приход, — подтвердил его догадки Виктор. — Там, где пресвитер достойный служит, многое можно сделать. Рука префекта слабеет у пределов церкви, а внутри нее она и вовсе бессильна.

— Да, — кивнул Север. — Спасибо тебе за этот разговор, почтенный Виктор. Ты можешь найти меня в пекарне Децимы на улице Длинной. Приходи, и твоей семье будет чем поужинать сегодня.

— Я приду, — невесело усмехнулся бывший адвокат. — Кто бы мог подумать, что так случится, но мне сейчас не до гордости.

Церковь… церковь… церковь… — думал Север, шагая на улицу Лонга. — Надо бы познакомиться с этим отцом Филиппом. Базилика Пуденция(1) на Виминале совсем недалеко. Туда и сама Децима ходит, и семья Марка по воскресеньям.

— Схожу, раз там святой отец из праведных, — сказал сам себе африканец. — Вот прямо завтра и схожу.

Три быстрые тени перегородили ему дорогу. Север вздохнул, обреченно возвел глаза к небу и сунул руку за пазуху, продевая пальцы в кольца кастета. Он себе такой же заказал, как у Марка. Помахал руками, разминаясь перед дракой.

— Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его, — зычно пропел африканец и добавил. — Да что ж такое-то! Недели не прошло, как ограбить пытались. Не то кости у грешников уже срослись? А нет… это другие…

Север выставил руки перед лицом, но на него никто не нападал. Тени скользнули в переулок, а он услышал сдавленный голос:

— Дурень, я же говорил, это он…

— Вот она, слава мирская, — вздохнул Север. — Не искал ее никогда, сама меня нашла. И ведь не подраться теперь. Ну что за жизнь настала! За Тибр сходить, что ли? Там меня еще не знают, смогу вразумить грешников…

1 Церковь св. Пуденцианы существует и сейчас. В ее название еще в средневековье вкралась путаница. Дом Пуденса назывался Domus Pudentiana. Когда дом был превращен в церковь, ее стали называть Ecclesia Pudentiana, что переводится как «Церковь (или община) Пуденса. Прилагательное 'Pudentiana» в названии церкви было неправильно истолковано как имя собственное. Таким образом, из-за этого неверного прочтения возникла «святая Пуденциана», и это название прижилось уже к концу V века. Сенатор Пуденс или Пуденций несколько лет давал кров апостолу Петру. Церковь построена на месте его дома. В апсиде сохранились удивительные по красоте мозаики 402–407 годов.