Глава 5

Ночь ребята просидели в кустах, пугаясь каждого шороха. Мимо то и дело проходили разбойные ватаги. Ночью наступает их время, да и Эмпорион, речной порт на Тибре, совсем рядом. Он, конечно, всего лишь тень великого прошлого, но зерна и товара в нем еще много. Нет для варнаков места желанней, чем это. Раб уже очнулся, и Марку пришлось запихнуть ему в рот тряпку, чтобы не заорал. Беглец только бешено вращал глазами, пытаясь разорвать путы, но через пару часов смирился и даже вроде бы задремал.

— Не спит, скотина, — толкнул Марка Прим. — Смотри, пытается веревки растянуть.

— Правда, — кивнул Марк и приставил нож к острому кадыку бродяги. — Слушай внимательно, падаль. Мы тебя не трогали, ты сам нарвался. Будешь буянить, я тебе кровь пущу и в реку брошу. Там тебя угри и раки сожрут.

Раб ожег его взглядом и отвернулся. От этого взгляда у парня мурашки по спине пробежали. Марк эту породу знал. Битый жизнью душегуб, который и ребенка зарежет, если понадобится. Хуже нет участи, чем шайке беглых рабов в руки попасть, а особенно молодой бабе. Даже связанный, этот раб опасен. От матерого убийцы такой ненавистью тянуло, что Марка пробрало до костей.

— Давай по очереди спать, — предложил он мальчишкам. — Если кого в дрему клонить начнет, пусть следующего будит.

— Я тогда первый, — вызвался Гунн. — У меня до того поджилки трясутся, что нипочем не засну.

— А я вот засну, — сказал Прим и растянулся на земле, сунув под щеку кулак. — У меня ничего не трясется.

— На, — Марк отдал нож Гунну. — Если что, ори в голос.

Марк проснулся на рассвете, словно его толкнул кто-то. Гунн бессовестно дрыхнул, свернувшись калачиком, и его братья спали тоже. Пойманный раб уже освободил одну руку и теперь пытался развязать вторую. Видно, скрип веревок парня и разбудил. Марк упал на раба сверху и заорал.

— Просыпайтесь, олухи! Убежит сейчас!

Кое-как они снова связали беглеца, и теперь он рычал, как зверь, извивался и пытался что-то сказать. Да только тряпка во рту не давала ему этого сделать. Ее крепко затянули набедренной повязкой.

— Уф-ф! — выдохнул Марк, утерев пот. — Слушай, Гунн! Вот ты баран все-таки!

Прим, который и вовсе ничего не сказал, попросту врезал брату по морде. У того лишь голова мотнулась, но он даже уклоняться не стал. Только носом хлюпнул.

— Двое тут, один со мной, — скомандовал Марк. — Вдруг еще подумаете, что я надуть вас хочу. Секунд со мной пойдет. Прим, сторожи. Косоглазому больше доверия нет.

Они пошли в сторону Эмпориума. Тут осталось совсем недалеко. Вот и Черепковая гора (1), заросшая буйной травой, возвышается над окрестностями. Порт! Марк даже остановился, чтобы по-новому оценить открывшее перед ним зрелище. Каменные причалы закрывают полмили берега Тибра. Сотни складов, из которых сейчас используется едва ли десятая часть, уходят далеко за излучину реки. Когда-то здесь было не протолкнуться от кораблей, а сейчас…

— Э-эх! — махнул рукой Марк. — Такую страну просрали!

Половина громадных складов стояло без крыш. Они сожжены готами при последнем набеге. В их руинах и прячутся беглые рабы и колоны. Вместо тысяч уважаемых мастеров-грузчиков здесь работают какие-то подозрительные бродяги.

— Да чтоб тебя! — выругался Секунд, отпрыгнув от проползавшего мимо ужа. — Напугал! Ненавижу змей!

На порт мальчишке плевать, ему тут украсть нечего. Сотни каменных львов с кольцами для канатов смотрели на реку пустыми глазами. Когда-то к ним швартовались корабли, но это было так давно… Марк еще помнит множество судов, запахи специй и ладана, бессчетное число амфор и мешков… Он встряхнул головой, и видение пропало.

Мраморный причал, Мармората, и вовсе не видел нового камня лет пятнадцать. Рядом с ним валяется несколько ровно вытесанных глыб. Видно, их привезли, но уже не смогли продать. Вот и бросили прямо здесь. До того мрамор стал бесполезен, что его даже красть не стали. А ведь хороший камень, красивый, с извилистыми золотистыми прожилками.

На весь порт наберется едва ли десяток кораблей. Ничтожно мало для огромного города. Они теперь швартуются в одном месте. Около них стоит стража и писец с навощенной дощечкой. Он исчисляет пошлину. Тут же своей очереди терпеливо ждут лавочники. Им нужно оливковое масло, которое несут по сходням в здоровенных кувшинах.

— Почтенный Фуск, — коротко поклонился Марк знакомому с рынка. — Как ваше драгоценное здоровье? Как здоровье вашей жены и дочерей?

— Слава богам, — удивленно посмотрел на него плотный, бородатый торговец. — Кто это тебя так отделал, Марк? И не рано ли ты в порту? Я думал, ты должен сейчас помогать отцу.

— В небольшую переделку попал, — доверительным шепотом ответил Марк. — Пошел ловить рыбу с соседскими ребятами и нарвался на беглого раба. Он чуть не зарезал нас, да мы его связали.

— Однако, — крякнул торговец. — В опасные игры ты играешь, сын пекаря. Чего хотел? Я же вижу, что тебе до моего здоровья дела нет. А уж до здоровья моей жены — тем более. Она умерла год назад. К делу переходи.

— Ошейник у раба имеется, — так же, шепотом, произнес Марк. — Беглый он. Хозяин его в Региуме живет. Три солида награды обещано. В полцены отдам.

— Не нужен, — отрезал купец. — Тут где-то грек-трапезит крутился. С ним поговори. Для меня это слишком дорого.

Марк даже скрипнул зубами от досады. Связываться с трапезитом ему категорически не хотелось. Если и есть сволочь хуже, чем беглый раб, так это меняла-грек. Такой и обманет, и монету фальшивую всунет. Марк золотой монеты отродясь в руках не держал. Надуть его проще простого.

— Сколько? — спросил он.

— Солид дам, не больше, — покачал головой Фуск. — И то, если он до Региума дотянет. Может, вы его ножом в брюхо пырнули. Жадный у этого раба хозяин. Нового купить золотых двенадцать-пятнадцать будет стоить, а он всего три дает.

— Солид мало, — начал было спорить Марк.

— Мне его кормить, охранять, — загнул пальцы купец. — Стражникам мзду придется дать, они точно прицепятся. А потом этого раба еще и на корабль нужно пристроить, который в Карфаген через Региум идет. Ты тут много кораблей карфагенских видишь? Я вот не вижу ни одного. Заберут у меня его за два золотых, не больше. Тому купцу тоже заработать надо будет.

— Два милиарисия (2) добавь, и по рукам, — протянул ладонь Марк.

— Один милиарисий, — пожал руку Фуск.

— Один милиарисий и силиква, — Марк не стал отпускать его руку. — Сделка?

— Сделка, — хмыкнул купец. — Пойдем, покажешь товар.

Товар за время отсутствия Марка приобрел свежий синяк под глазом. Прим церемониться не стал и попросту отдубасил беглого, когда тот начал извиваться, стараясь вырваться из пут. Раб тяжело дышал, сверкая глазами. Купец подошел к нему и развязал повязку, закрывавшую рот. Раб выплюнул кляп, пропитанный слюной, и прохрипел.

— Пить дайте!

— Гунн! — скомандовал Марк, и мальчишка понятливо кивнул. Он намочил тряпку и сунул в рот беглеца. Тот жадно впился в нее, высасывая влагу до капли, а потом сказал.

— Еще дай!

— Ошейник, — купец силой повернул голову раба, чтобы прочитать надпись. — Похож на настоящий.

— Да побойся бога, почтенный! — не выдержал Марк. — Ты погляди, какая работа! А заклепано как! Смотри сам, вот царапины от камня. Он много раз пытался его снять.

— Вижу, — коротко ответил Фуск, зачем-то пощупав мышцы раба и проверив его зубы. — Тощий какой.

— Да тебе не все ли равно? — усмехнулся Марк. — Тебе его не продавать. Его хозяину вернуть нужно. Удерживать чужого раба — преступление, почтенный Фуск.

— Ну да, ну да, — торопливо согласился купец, но глаза стыдливо отвел. Видно, как жадность в нем борется со страхом. Хочет, скотина хитрая, чужого раба продать, но боится.

— Беглого ты увидел, почтенный Фуск, — напомнил о себе Марк. — Теперь, сделай милость, покажи деньги.

— Да-да, конечно, — сказал купец, доставая кошель. — Серебром отдам.

— Да нам все равно, — великодушно согласился Марк, принимая монету за монетой. Он нечасто видел серебро, а в руках его держал и того реже.

Только бы не ошибиться, только бы не ошибиться! Эта мысль билась в голове пойманной птицей. Марк внимательно рассмотрел монету, с трудом разбирая надпись, что идет по кругу.

— Император Александр благочестивый август, — прочитал он. И тут вдруг его словно пружиной подбросило.

— Да ты чего творишь, почтенный? — возмутился он. — Это же денарии антониновские. В них и половины серебра нет. Дрянь монета! Доброе серебро давай, раз уж согласился. Или золото.

Купец скривился, но не сказал ничего. Молча ссыпал в кошель монеты позапрошлого века, коих у римлян скоплено немеряно, и достал две золотые чешуйки — семиссы. Вслед за ними достал два милиарисия с гордым профилем императора Константина и силикву Феодосия. Сейчас серебра мало бьют. Лицо августа Гонория на монете нечасто увидишь.

— Совсем другое дело, — удовлетворенно сказал Марк, куснув для верности золото. — С тобой приятно иметь дело, почтенный Фуск.

— До порта дотащите его, — показал на бродягу купец, и с ним никто не стал спорить. Это же такая малость!

Ребята шли домой, покачиваясь, словно пьяные. У Марка за щекой лежал золотой семисс и милиарисий, у Прима тоже. И то один, то другой трогал щеку, словно невзначай. Мешок с раками сунули Гунну, в наказание. Силикву они решали проесть в харчевне. Просто пойти и сожрать все, что попросит душа. Жрать до тех пор, пока не полезет назад. До рвоты, до отвращения. Все же праздник сегодня. Денег заработали, да еще каких! За один такой золотой семисс тысячу хлебов купить можно. Тех, что для бедноты пекут.

— Может, выбросим раков этих? — просительно посмотрел Гунн на старших. — Дрянь ведь еда. Вон, термополия (3) рядом. Оттуда такой запах идет, что я сейчас ума лишусь.

— Тащи раков, олух! — бросил Марк. — Ишь, богач какой нашелся. Не хотите, мне отдайте. Я негордый. Сам съем и родных накормлю. Терпи до дома. Матери золото отдадите. Если она налог не заплатит, на улице зимовать будете.

— Молчу, — понурился Гунн.

Родной дом встретил их воплями и плачем. Зоя стояла на улице, утирая слезы, а Франк ревел в голос, обняв ее колени. Рядом топтался тощий мужичок с болезненно-серым лицом. Он откровенно скучал. Туника у него белоснежная, сандалии на ногах дорогие, пояс хорошей кожи. Совсем не бедствует, видимо.

— Мы теряем время, женщина, — скрипучим голосом произнес он.

— Мамочка! Мамочка! Не продавай! Умоляю! — голосил Франк. — Я все делать буду! Я слушаться буду! Только не продавай!

Дерзкий, отчаянный мальчишка казался совершенно раздавленным. Он орал, некрасиво скривив рот. Ниточка слюны свисала с губы, но он этого не замечал. Франк даже сопли и слезы не вытирал, а его крошечное, худенькое тельце тряслось от ужаса. Он вцепился в подол матери, да так, что она оторвать его не могла. Зоя попыталась было, но села рядом с сыном на бордюр и заревела вместе с ним, размазывая слезы по лицу.

— Фуллон! — охнул Прим и побежал к матери с истошным воплем. — Не продавай брата, мама! Не продавай!

— А подать ты заплатишь? — зло посмотрела на него Зоя. — Я откупщику за прошлые годы должна! Целый солид с меня причитается. А где мне взять его? Я даже вас, оголтелых, прокормить не могу!

— Вот! — Прим показал ей золотую чешуйку, и Зоя охнула.

— Да ты где взял-то богатство такое? Не то опять убил кого?

— Раба беглого поймали, — гордо выпятил грудь Прим.

— Все равно мало, — сгорбилась Зоя, и притихший было малыш снова завыл, вцепившись в ее шею. Он целовал ее руки, лицо, плечи и ревел в голос. А она даже не пыталась его отстранить, молча принимая ласку.

— Мамочка, мамочка, — дрожащим голосом тараторил Франк. — Я тихо буду сидеть, когда ты мужика приведешь. Я воровать больше не стану. Я воду носить буду. Всегда-всегда!

— Не хватит мне, — всхлипнула Зоя, и тогда Марк сделал шаг вперед, выплюнув монету на ладонь.

— На, — сказал он. — Не продавай мальца.

— Исида, помоги мне, — прошептала Зоя, уставившись на него неверящим взглядом. — Услышала мои молитвы богиня! Марк, да ты не то святой, про которых попы рассказывают?

— Дурак он, — сплюнул фуллон и пошел прочь. Крикнул обернувшись. — Ты, ослица тупоумная, сама ко мне пришла! Я тебя не звал. В следующий раз прямо в прачечную своих щенков приводи! Дорогу знаешь!

— Где мой отец? — спросил Марк.

— Хлеба повез на склад, — торопливо ответила Зоя, сжав ладонь с монетами добела. — Давно уехал, вернется скоро.

— Деньги закопай, Зоя, тебя зарежут за них, — мрачно сказал юноша и поскакал наверх, перепрыгивая через две ступени. Комната у них еще оплачена.

Отец пришел минут через сорок. Марк слышал его грузные шаги на лестнице, застарелый кашель и натужное сопение. Скрипнула дверь, но Марк даже не подумал встать с топчана. Он и подремал уже немного. Ночь все же тяжелая выдалась.

— Это правда? — спросил Тит, когда вошел. Прикрикнул резко. — Встань, когда с тобой отец говорит! Совсем, мальчишка, уважение к старшим потерял?

— Правда, — ответил Марк, поднявшись, и тут же улетел в угол. Рука у пекаря все еще тяжела.

— На сына шлюхи такие деньги потратил! — ревел Тит, осыпая его градом ударов. — Да ты спятил? Я за комнату заплатить не могу! Я подать не знаю, чем отдавать! Может, мне сестру твою в лупанарий пристроить? Может, ты и ее выкупишь? Ну, скажи, богач, кто из твоих сестер шлюхой станет? Лета? Фауста?

Марк лежал на полу и сопел. Здоровое тело хотело дать сдачи, но это же отец. Он господин над своими домашними. Бить может, продать может, женить может. Марк еще не вышел из-под его власти. И тело снова обмякало, покорно принимая побои.

— Осел! Дурень проклятый! — кричал Тит. — Зачем ты это сделал, навозная твоя башка?

— Затем, что он друг мне! — заорал в ответ Марк, прикрываясь от отцовских тумаков. — На нас бродяга с ножом пошел! А он камень взял и бросил в него! А когда бродяга меня зарезать хотел, на руке у него повис! Он мою шкуру спас, отец! Я такое на деньги не поменяю!

— Твое решение, — Тит бессильно опустился на топчан и обхватил голову руками. — Скоро ты главным станешь в этом доме. Я не знаю, переживу ли зиму. Тебе придется в коллегии за меня состоять, за матерью ходить, сестер за достойных людей замуж выдать.

— Да ты чего, отец? — дрогнувшим голосом произнес Марк. — Ты чего затосковал? Выкрутимся! Не впервой!

— Выкручивайся, сын, — кашлянул Тит и показал сгусток мокроты на ладони. — Учись своим умом жить. Тебе это пригодится скоро.

Марк сел рядом и обнял отца за понурые плечи.

— Я все решу. Что-нибудь придумаю. В этом городе много денег. Надо только сообразить, как их взять.

— Выбрось это из головы, — Тит посмотрел на него с укоризной. — Я честный мастер. Мои предки тоже были достойными людьми. Не стоит позорить их память. Ты плохо кончишь, сын. Мне не нравится твоя затея.

— А мне не нравится такая жизнь, — зло ответил Марк. — Разве это вообще жизнь? Разве мы живем? К демонам все это, отец.

Марк вышел из комнатки, плотно закрыв за собой дверь. Работы больше нет, нового зерна отцу не дали. А то, что дали, Тит решил приберечь. Скоро хлеб взлетит в цене. А раз так, то и у Марка образовался свободный вечер. Он вошел в комнату Зои, где все пятеро сидели обнявшись, и заявил.

— Чего расселись? У нас дела. Забыли?

Мальчишки молча встали и пошли, вытирая слезы. Тут все плакали, даже Прим. Малыш Франк вцепился в его ладонь, словно боялся потерять.

— Вы, дети, идите, — сказала Зоя. — Мне с соседом поговорить надо.

Мальчишки ушли, а женщина опустилась на колени и начала покрывать руку Марка поцелуями. Он ничего не сказал, и она ничего не сказала. Марк просто погладил ее по вздрагивающим плечам и вышел.

— Куда идем? — спросил Прим.

Четверо братьев молча смотрели на Марка, ожидая, куда он поведет их теперь. Франк все так и висел на руке старшего брата, не отпуская ни на секунду.

— Как куда? — усмехнулся Марк и показал серебряную силикву. — Договорились же. Будем жрать, пока из ушей не полезет. Или пока не лопнем.

Марк повернулся и пошел вниз по улице, а они пошли за ним, не задавая вопросов и не споря. Отчаянные сорванцы признали чужую власть.

1 Черепковая гора — Монте-Тестаччо. искусственная гора высотой около 36 метров. Она полностью состоит из миллионов битых амфор, которыми пользовались для перевозки товаров. Обломки просто складывали в одном месте веками, и выросла настоящая гора, поросшая сорняками. Гора существует и сейчас, она дала название одноименному району Рима.

2 Денежная система позднего Рима выглядела так: золотой солид, 4.55 гр. Семисс — 1\2 солида. Тремисс — 1\3 солида. Из серебра чеканили милиарисий — 1\12 солида и силикву — 1\24 солида. Повседневный оборот шел в бронзовой монете, нуммиях. Формально в 1 солиде было 7200 нуммиев (в Восточной империи). На Западе могло быть и 10000. С драгоценными металлами ситуация там была катастрофическая. Тем не менее, налог хрисаргир взимался только в золоте и серебре, что вызывало страшнейший гнев населения.

3 Термополия — римский уличный фастфуд, где и питалось подавляющее большинство населения. Кухонь у живущих в инсулах не было. Организованы были термополии по принципу современного мармита. Глиняные горшки на раздаче подогревались снизу с помощью углей, чтобы пища всегда оставалась горячей. Само слово «термополия» означает — продажа горячего.