Глава 4

Состояние ступора понемногу отпускало. Разум жителя XXI века почти освоился в теле римлянина Марка, но трудиться тело могло и без него. Оно забрасывало на спину мешки одним движением, отработанным тысячами повторов. Оно месило тесто, сажало хлеба в печь и таскало дрова, не используя мечущийся в страхе мозг.

Непосильная, изматывающая работа притупляла ощущение потери. Одно плохо. Даже она когда-нибудь заканчивалась, и тогда у Марка оставалось всего два чувства: изрядно притупившаяся паника и ноющий голод. Наступивший вечер ознаменовался плошкой бобов, и он исключением не стал. Жрать хотелось все так же. Марк не выдержал и без стука открыл дверь к Зое.

Крошечная комнатка разделена занавеской. Из украшений здесь — только на редкость корявая статуэтка, женщина с младенцем. Это и была Исида, которой поклонялась хозяйка (1). Мальчишки сидели за столом и хлебали мутное варево из глиняных чаш. Ложек у них отродясь не водилось. Зои дома нет, она на свой промысел вышла.

— Прим, — позвал Марк. — Пошли со мной, переговорить нужно.

— Догоню, — буркнул тот, допивая болтушку из мучного отсева, который Марк и принес. — Вниз иди.

— Чего хотел? — спросил мальчишка, спустившись во двор.

— Пошли раков ловить, — предложил Марк. — И рыбу. Я место хорошее знаю.

— За рыбу нам ноги переломают, — поморщился ушлый пацан. — Там коллегии рыбаков уже весь берег поделили. Если по мелочи ловить, то ещё можно. Но если продавать рыбу надумаешь, конец тебе. Я пробовал недавно угря в лавку пристроить, так еле ноги унес. Да и за раков с бродягами подраться придется.

— Ну и подеремся, — согласился Марк. — Сам знаю, что раки — позорная пища, почти как падаль. Но нам-то особенно выбирать не приходится.

— Пошли, — кивнул Прим после недолгого раздумья. — Лучше раков есть, чем это дерьмо. Как будто клея нажрался, брюхо слиплось все.

Он свистнул, и через три удара сердца остальные сорванцы стояли перед Марком, в нетерпении переступая босыми ногами. Двенадцать, десять, восемь и шесть лет. Короткие грязные туники, всклокоченные головы и веревка вместо пояса. Такие разные, и такие одинаковые. Зоя рожала, как только начинала идти женская кровь. Ни голод, ни болезни, ни побои клиентов не мешали Зое беременеть. И дети у нее выросли живучие. Четыре маленьких зверька, которых даже стражники не могли палками забить.

— На реку идем, — скомандовал Прим братьям.

— Опять поколотят, — шмыгнул носом Франк.

— Марк за нас драться будет, — пояснил Прим. — Он голытьбу из-под моста пинками разгонит.

— Как добычу делить будем? — ревниво спросил Франк.

— Поровну, — сказал Марк. — Мне половина и вам половина. Я в драке вас четверых стою.

— Сделка, — Прим протянул руку, а мальчишки стукнули по ней ладонями. — Мешок в пекарне возьмешь?

— Возьму, — кивнул Марк. — Только мы к двум мостам (2) не пойдем. Там занято все, ногу поставить некуда. Да и вода грязная. Рак, он чистую воду любит.

— А ты, я гляжу, раков немало поел, — хмыкнул обычно немногословный Гунн. — Так и не скажешь сразу. Все гордый ходил, самого пекаря сын. Ты же у нас римлянин из старых. Нам, шлюхиным детям, не чета.

— Заткнись, косоглазый, — дал ему легкую затрещину Прим. — Марк сейчас старший, он лучше знает. И он с нами теперь. А ты рот закрой и делай, что велят.

Субура от реки далеко. Марк шел, глазея по сторонам, как будто видел все в первый раз. Так оно и было на самом деле. Дворцы Палатина оставались по левую руку, оседлав холм мраморным великолепием. А вот под ними — голод, грязь и ослиное дерьмо на каменных плитах улиц. На горизонте виднеются громады амфитеатра Флавиев и терм Антонина… Колизея и терм Каракаллы, машинально поправил себя Марк. Но сейчас их по-другому называют. Он только руины этих терм видел, а тут они во всей красе стоят.

Им идти дальше, прямо к Фламиниевым воротам. Далековато, но ничего. Все лучше, чем у двух мостов от рыбаков зуботычины получать. По закону Тибр общий, в нем кто угодно может рыбу ловить, но поди объясни это рыбакам. Так по хребту палкой перетянут, что мало не покажется. Они страсть до чего не любят, когда возле их сетей голытьба ошивается.

— Эх! — вздохнул Прим и кинул тоскливый взгляд на каменную громаду цирка Флавиев. — Гладиаторские бои уже лет пятнадцать, как не проводят. А жаль! Мамка говорила, весело было. Иногда там до смерти бились.

— Да что же тут веселого? — удивленно посмотрел на него Марк. — Хочешь чужой смерти радоваться?

— Да уж лучшей чужой, чем своей, — худое лицо мальчишки искривила мимолетная гримаса. — Когда другой дохнет, своя жизнь не такой поганой кажется. Не тебе идти в Аид. Скоро скачки будут, — гримаса пропала, и Прим мечтательно улыбнулся. — Вот бы сходить.

— Ну и сходи, — непонимающе взглянул на него Марк, но встретил лишь колючий взгляд. Мальчишка навряд ли попадет на представление. Ему совсем скоро или горбатиться в поле, или учеником в мастерской вкалывать, подобно рабу.

— Выпутаешься, — ответил Марк, не особенно доверяя своим словам.

К его удивлению, Прим решительно кивнул.

— Выпутаюсь. Мамку защищу и младших. Иначе Франк сгниет в прачечной. Я видел, что там за пару лет с малышней происходит. Он, конечно, говнюк мелкий, но я его люблю. Жаль будет, если от язв помрет.

Вокруг довольно многолюдно, шелест сотен босых ног отражался от стен. Большая часть небогатых горожан летом ходит без обуви, а малые дети еще и голышом. Им по малолетству одежда не полагается. Франк вот сам себе тряпку украл, дыру для головы прорезал и на тощее тельце напялил. Марк улыбнулся невольно. Даже этот мальчуган, слишком мелкий для своих лет, подпоясан веревкой. Без пояса только рабы ходят.

— Тут!

Марк показал место, где Тибр перекатывался через горы битого камня. Здесь когда-то старая пристань была. Вот еще торчат разрушенные языки каменных пирсов. Набережной в этом месте нет, зато есть камыш, комары и болота неподалеку, откуда этот самый комар и летит. От топких низин тянет сыростью и гнилью. Марк вспомнил вдруг, что в этих местах веками дохли от малярии, пока болота не осушили.

— Ты куда нас привел? — с сомнением спросил Секунд. — Да здесь место еще хуже, чем у мостов. Там хоть мальчишки-бродяги, а тут дезертиры и рабы беглые. Катакомбы недалеко, они там прячутся. Смотри, как бы до утра в камышах сидеть не пришлось. Этим человека зарезать, что тебе высморкаться.

— Отобьемся, — уверенно ответил Марк, хотя особенной уверенности не чувствовал.

Мальчишка прав, окрестности Рима просто кишели бандами. Если нарваться на такую, то придется уходить в камыши, сидеть там до утра и молиться всем богам, чтобы не поймали. Бывшие рабы мальчика попользуют сначала, а потом свяжут и продадут купцам в порту. Развяжут уже в Африке, в богатом имении, где и сдохнешь от непосильной работы.

Мальчишки залезли в воду, сноровисто шаря между камнями. Рак там и прячется обычно. В камнях или в норах обрывистого берега. Марк поморщился, когда ноги с чавканьем засосало в ил. Тибр грязен неимоверно. И это они еще выше отошли, где нет сливающегося дерьма, крови со скотобоен и падали. Там совсем беда. Марк тоже дошел до камней, сунул руку, выискивая колючую рачью спинку. Тут главное — не ошибиться. Ну вот! Франк завопил было, вытащив руку, на которой висел обиженный рак, но замолчал, когда его братья обидно захохотали.

— Давай мелкого на наживку пустим, — хохотнул Секунд, круглолицый мальчишка, как две капли воды похожий на отца-мельника.

Наживка, — осенило вдруг Марка. — И правда. Надо раколовку сделать. Да и рыбу тут вершами ловят. Такая верша нассой называется.

Марк шарил в камнях, представляя, как хватает зеленоватого, грозно щелкающего клешнями рака, бросает в котел, кидает туда соль и хороший пучок укропа. Представлял, как достает раков красными, бросает их на блюдо и разливает ледяное пиво…

Проклятье! — думал он. — Может, я все-таки спятил? Когда проснусь, первым делом к психиатру на прием пойду, а потом съем все, что есть в холодильнике. Или в обратном порядке. Сначала жратва, остальное после.

Умом он уже понимал, что крепко влип, но иллюзорная надежда все еще не оставляла. Один рак за другим покидал свою нору навсегда под радостные вопли Зоиных отпрысков. Наловили уже несколько десятков, а к ним придачу и пяток рыбок, решивших спрятаться в камнях. Все они пошли в холщовый мешок из-под зерна, придавленный булыжником. Марк взглянул на небо. Солнце вот-вот зайдет, а после заката упадет ночь — время разбойного люда, обнаглевшей стражи и особенно бесстрашных шлюх, не боящихся ни демона, ни лихого человека. Городские ворота скоро закроют, а ночевать здесь совсем не годится. Отец прибьет, если он с рассветом явится.

— Я дыру в речных воротах знаю, — уловил его взгляд Прим. — Уйдем. Тяжелее будет мешок до дома донести. Нас с ним на любой улице, как родных встретят.

— Надо в камышах еще пошарить. Там рыба бывает.

— Поздно, — с сожалением покачал головой мальчишка. — Это днем надо, в жару. Сейчас рыба в глубину ушла.

— Надо удилище сделать, — задумался Марк. — Крючок, нитка и наживка.

— Да много ты так поймаешь! — презрительно ответил Прим. — Вот бы сеть поставить!

— За сеть нас коллегия на куски порвет, — возразил Марк. — Писцам донесут, а те налогом обложат. Это у них быстро. Работаем, хорош болтать. Солнце скоро сядет.

Марк матерился про себя на двух языках. Ноги то скользили на камнях, то вязли в иле топкого берега. Нужно аккуратней быть. Порезать ногу об острую раковину легче легкого. А лекари таким, как они, не положены. Лекарь за свою работу серебром берет. Вот и солнце почти село. Надо уходить. Ночь — плохое время. Вся сволочь начинает из своих щелей вылезать.

— Сглазил, — выдохнул Марк, увидев фигуру на берегу.

— Эй вы! — раздался гнусавый голос.

Бродяга, их много крутится вокруг пристаней и складов. Этот еще и беглый раб. На его шее толстый, намертво заклепанный ошейник. На нем обычная надпись: Tene me ne fugiam et revoca me ad dominum. «Держи меня, чтобы я не убежал, и верни меня хозяину…» А дальше указывалось имя, адрес и сумма награды. Такой ошейник не сбить камнем, здесь кузнец нужен. Голова бродяги обросла неровно, а на руках следы от кандалов. Такое быстро не сойдет. Буйный, видать, раз в железе ходил. Все эти мысли промелькнули в голове Марка подобно молнии. Этот оборванец опасен, потому что ему терять нечего.

— Чего надо? — спросил Марк, присматривая себе камень поухватистей.

— Это мое место! — ухмыльнулся раб и достал грубый кухонный нож.

— Уходить надо, — шепнул Секунд, самый рассудительный из братьев. — В камыши. Если боги дадут, отсидимся.

Франк всхлипнул в испуге, а Гунн сделал шаг назад. Секунд вертел башкой, прицеливаясь, как бы поудачней сбежать в заросли. И только Прим остался недвижим. Он засопел упрямо, наливаясь кровью.

— На месте стоять! — сказал Марк мальчишкам.

— Иди, куда шел, раб! — крикнул он, выступив вперед. — Ты и без ошейника приметный. Если страже попадешь, она с тебя шкуру спустит.

Марк стоял, до боли сжав кулаки. Сейчас решится, стать ли ему вожаком. Если он обделается, его даже шестилетний Франк за старшего признавать не будет.

— Мне отдайте то, что уже наловили, — заявил бродяга, — и ловите себе дальше. Это ваша плата будет.

Он грязен, как и любой человек, сроду не бывавший в термах. Борода всклокочена, а тело тощее до того, что видно каждое ребро. На бедрах — повязка из серой тряпки. Такие люди редко ходят по одному. Мальчишкам сильно повезло. Этот пожадничал и не стал звать друзей. Хочет сам все сожрать, запугав стайку подростков.

— Ну так иди и возьми, — ответил Марк, поднимая камень.

— Смелый, да? — глаза бродяги блеснули нехорошим огнем, и он осторожно ступил в воду. Идет уверенно, и впрямь знает эти места. — Я тебе кишки выпущу, щенок.

Марк отошел назад, на кучу валунов, а дети Зои сгрудились за его спиной, тоже подняв камни. Все, кроме Прима. У этого в руках появился маленький, стертый до состояния шила ножик. Он едва ли в пядь длиной, не чета тесаку, что держит беглый раб. Марк шепнул.

— Как только у него нога скользнет, бросаем камни. Прим, убери нож. Живой раб денег стоит.

— Ты спятил? — выдохнул сын Зои, но спрятал нож в ножны, висевшие на тонкой шее.

— Чей будешь, пёс? — крикнул Марк. — Ты из лупанария (3) сбежал? Задом там работал? Иди сюда, девочка, мы сейчас тебя одарим своей лаской! Любишь это дело, признавайся?

Раб взвыл от ярости и совершил именно то, чего Марк и добивался. Он рванул вперед, что на камнях, обросших скользкими нитями водорослей, делать как минимум неразумно. Его чуть повело в сторону, и тут Марк заорал.

— Бросай!

Пять камней полетели в бродягу, разбив ему лицо и голову. Даже маленький Франк кинул голыш, правда, толку от этого было немного. Он слабак еще. Камень Марка разбил рабу лоб, и тот заревел, пытаясь остановить кровь, заливающую его глаз. Камни посыпались один за другим. Раб хотел встать, но удачный бросок Марка, подобравшегося на три шага, сбил его с ног. Марк схватил руку с ножом, отвел в сторону и начал методично избивать раба, который захлебывался в быстрой воде. Раб отвечал, и вот уже у самого Марка разбит нос, а глаз начал превращаться в щелку. Два удара бродяги, и Марк поплыл. Раб уже почти вырвал руку с ножом, и лишь сила пекаря еще могла его удержать. Теперь захлебывается Марк. Вода попала в рот и в нос, отчего он зашелся кашлем. Драка длилась какие-то секунды, но Марк уже понимал, что проигрывает. Он дерется с настоящим зверем, который привык убивать за кусок хлеба. Все, конец мне, сейчас прирежет, — подумал Марк, и только налетевшая стайка братьев спасла его от неминуемой гибели. Двое малышей повисли на руках беглого, а Прим опустил на его голову камень, и раб обмяк, завалившись набок.

— Ты красавец теперь, — со знанием дела оценили мальчишки внешность Марка. — Нос расквасили, глаз подбит. За такого даже дочь писца замуж пойдет.

— Ну и на кой-нам сдался этот раб? — спросил Прим. — Зарезали бы, и всех дел.

— Дурак ты, — простонал Марк, давясь рвотой. Мутная вода Тибра, перемешанная с вечерними бобами, покинула его брюхо. — Читай! Тут, на ошейнике!

— Читать? — удивился пацан. — Да ты не то меня за ученого ритора принял? Я сын шлюхи из Субуры. Забыл? Я читать не обучен.

— Тут написано, что за него награда положена. Три солида.

— Да ну! — обрадовались мальчишки. — И как ее получить?

— Понятия не имею, — расстроил их Марк. — У него хозяин из Региума. А это страсть как далеко. Можем страже его отволочь, но они с нами пинками и затрещинами расплатятся. Я этих живоглотов знаю.

— Купцам его сдадим в полцены, — произнес вдруг Гунн. — Я видел такое в порту. Случалось, бродяги своих же продавали.

— Пояса снимайте, — сказал Марк, проверив пульс на шее раба. — Жив. Вяжем его. Ищем две палки, делаем волокушу. Тут до порта миля, как-нибудь допрем. Франк, беги домой. Предупреди мать и моих, что мы за воротами заночуем. Скажи им, что если все как надо пройдет, будет чем хрисаргир заплатить.

— Раков без меня не жрите, — шмыгнул носом мальчишка. — А то я знаю вас.

И он побежал, сверкая босыми пятками, черными от речной грязи. Свой пояс малыш не отдал. Марк его хорошо знал. Сын бывшей рабыни скорее удавится, чем станет похожим на раба. Дерьмово иметь гордость, когда тебя вот-вот продадут в прачечную. Марк вздохнул. Он безумно хотел помочь ему, да только пока еще не знал как.

1 Образ богини Исиды с младенцем Гором стал образцом для последующего культа Богородицы, и был полностью поглощен им впоследствии. В описываемое время Дева Мария почиталась, как одна из святых. Основной спор развернулся вокруг того, можно ли называть Марию Theotokos («Богородица»). Константинопольский патриарх Несторий и его сторонники возражали против этого титула, предлагая вместо него Christotokos («Христородица»). Они считали, что Мария родила человека Иисуса, в которого вселился Бог, и называть её Матерью Бога — значит принижать божественную природу Христа. Эфесский собор в 431 году осудил несторианство и догматически утвердил, что Иисус Христос является истинным Богом с момента зачатия, а Дева Мария, родившая Его, по праву именуется Theotokos, то есть Богородицей. Это решение стало поворотным моментом, который официально возвел Марию на принципиально новую, более высокую ступень в церковной иерархии, и дал мощный импульс развитию ее культа.

2 Два моста — место между мостами Эмилия и Проба, недалеко от острова Тиберина. Считалось лучшим местом для рыбалки, потому что именно туда выходил сток Клоаки.

3 Лупанарий — бордель в Риме. Lupa, волчица, — прозвище всех проституток.