Глава 3

Марк проснулся оттого, что спина затекла на непривычно жесткой кровати. Где он? Точно не дома. Там удобный матрас и подушка, тщательно подобранная по росту. А здесь? Здесь матраса и подушки нет вообще. Деревянный топчан, прикрытый соломенным тюфяком. Ничем иным, кроме как соломой, это быть не может. Она же шелестит под пальцами. И подушки нет. Под головой лежит комок вонючего тряпья.

— Да где я? — поднялся он, с недоумением осматриваясь.

Крошечная комнатка, стены из щелястых досок, вдоль стен — лежанки, где спят отец, мать и две сестры. Это его сестры, он точно знает. Лета и Фауста. Сундук с немудреным скарбом. Крест на стене и фигурки ларов, домашних божков. Раньше их семья жила на втором этаже, прямо над пекарней. А теперь вот перебрались на пятый, к шлюхам, башмачникам и отставным солдатам. Чем выше живешь, тем дешевле аренда. Это в Риме любой мальчишка знает.

— В Риме? — поразился Марк. — А что я в Риме делаю? У меня и визы нет. Как я сюда попал-то?

Ночь на улице, но луна бьет в открытое настежь окошко, впуская в прокопченное помещение толику свежего воздуха. Марк помнил, зимой тут куда хуже. Окно придется закрыть ставнями, заткнуть тряпками, а топиться жаровней и собственным дыханием. Они тогда сдвигают топчаны и греют друг боками, поджимая сведенные холодом пальцы ног.

— Да что за бред? — прошептал Марк. — Где я? И почему так жрать охота? Я ведь вернулся поздно, в ресторане был. Должен быть сыт. Да… в ресторане… Вышел из такси, зашел в подъезд и все… дальше ничего не помню. Совсем ничего…

За стеной слева заорал грудной ребенок. Да так громко, будто был на расстоянии вытянутой руки. Кто-то заворчал недовольно, и младенец зачмокал, получив грудь. Справа кто-то храпит, а над головой слышно клацанье крысиных коготков. Марку хорошо знаком этот звук. Тут очень много звуков. Огромный дом, выстроенный лет сто назад, скрипит и дышит, как живой человек. Он приютил под своей крышей множество людей. Они ворочаются во сне, натужно кашляют и портят воздух. Марк привык к этим звукам. Их здесь никто не стесняется.

Эти мысли молнией промелькнули в голове парня, которого постепенно охватывал ужас. Он прекрасно помнил себя этого и себя того. Он два человека в одном. Кажется, он сходит с ума. Ему одновременно шестнадцать и тридцать пять. И между двумя этими личностями более полутора тысяч лет.

— Быть этого не может, — бормотал он. — Стоп! Я Марк? Да, я Марк. И тут и там. Но почему я в этой дыре? Как я сюда попал?

На этот вопрос ответа не нашлось. Марк подошел к окну и внимательно рассмотрел свою ладонь. Нет, это не его рука. Широкая, как лопата, вся в мозолях. Ногти короткие, грязноватые и обкусанные до мяса. С длинными ногтями мешки с зерном не потаскаешь. Он ощупал себя. Крепок, и даже очень. Молодое, тощее тело бугрится веревочными узлами сухих мышц. Он явно силен, с малолетства работая много и тяжело.

— Полный бред, — шептал Марк, впитывая множество незнакомых запахов и звуков.

Скрип полов и лестниц. Острая вонь мочи. Застарелая копоть на потолке, которую мать с сестрами так и не смогли оттереть. Она дерет горло грубым наждаком. Кто-то этажом ниже проснулся и решил помять свою жену, пока дети спят. Та постанывает еле слышно, боясь разбудить соседей. Тут на чужие утехи всем плевать. Днем сколько хочешь милуйся, а вот ночью, будь добр, дай рабочему люду выспаться. Стоны затихли. Сосед сбросил томление в чреслах и захрапел.

— Чего встал в такую рань? — прохрипел отец, тяжело поднимаясь на постели.

— Да так, — осторожно ответил Марк. — Не спится что-то.

— Юпитер Капитолийский, — привычно забормотал Тит. — Разве мала была моя жертва? Спину не могу разогнуть. Будет у меня больше, дам и тебе больше. А пока удовольствуйся этим. В Медиолане, говорят, святой епископ прикосновением параличного исцелил. Нешто ты не можешь мне с поясницей помочь? Что ты за бог тогда? Марцелла! — ткнул он мать. — Вставай! Солнце скоро взойдет.

— Святая Агнесса, — привычно забормотала мама. — Дай здоровья деткам! Пятерых родила, трое остались. Не забирай отраду моего сердца. Молю! Лета! Фауста! Марк! Вставайте!

— А-а-а! — зазевали девчонки, спуская ножки к полу.

Фауста, еще не проснувшаяся, пошла к ведру, задрала тунику и зажурчала, ничуть не смущаясь. Марк отвернулся к окну, хотя видел это зрелище сотни раз. Девчонка встала, уступив место сестре, и Марк отвернулся снова. Он и сам бы не прочь по-маленькому сходить, но пересилить себя не мог. Стеснялся.

Его начинает мелко потряхивать. Хочется закрыть лицо и не видеть ничего этого. Хочется орать в бессилии. Хочется заснуть и проснуться еще раз. Марк щипает себя. Больно. Бьет по щекам. Тянет за уши. Трогает дощатые стены, получая занозу в палец. Все вокруг слишком реально, и это пугает до одури.

Может, в еду подсыпали чего? Так вроде нет… Это глюки? Что-то уж слишком натуральные. Спину до сих пор ломит.

— Омоем руки и лица, — позвала мама, набирая воду в ковш. — А потом молитва.

— Отче наш. Иже еси на небеси, — послушно забубнил Марк, встав вместе со всеми лицом к востоку. Лета вытаращилась изумленно, и он прикусил язык. По-русски ведь молиться начал…

Перешел на латынь.

— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum…

Что со мной происходит, думал он, садясь вместе со всеми за стол. Я не понимаю ничего. Мне страшно до ужаса. Этот человек напротив — мой отец, а я его имя с трудом вспоминаю. Тит… Да, точно, Тит. Он крепкий мужик в годах. Ему тридцать пять-тридцать семь, но выглядит на все пятьдесят. У него вытянутое лицо с впалыми щеками, нос с горбинкой и борода с обильной проседью. Мать на пару лет младше, но ее лицо уже прочертили морщины, а в уголках рта залегли горькие складки. Когда она смеется, видны гусиные лапки у глаз. Смеется она редко. Сестры еще девчонки совсем. Худенькие, как черенок лопаты, чернявые, смотрят на мир наивными карими глазенками. Похожи на двух мышат. Схватили по краюхе и грызут, опасаясь, как бы кто не отнял. На Марка они глядят с насмешкой. Сегодня он ест полусырую середину, раззява.

Странный хлеб, подумал Марк, окунув свой кусок в разбавленное вино. Вроде бы вчерашний, а уже сухой какой-то, с неприятным кислым запахом. Если бывают кислые опилки, то именно их он и ест.

Осел заорал на улице. Старый раб вывел его из стойла. Значит, сейчас отец скажет…

— Пора!

— Безумие, — шептал Марк. — Мне все это снится.

Все поднялись, спешно дожевывая немудреную пищу, и потянулись вниз, подсвечивая себе путь масляной лампой. Темень ведь на дворе. Марк вздохнул, закрыл отхожее ведро деревянной крышкой и пошел вслед за близкими. Он ведь младший мужчина в семье, это его обязанность. Марк шел по коридору, отстраняя от себя судно, как только мог. Сложно. Содержимое плескалось на каждом шаге, ударяя о крышку.

— Какой урод эту лестницу сделал? — удивился он, спускаясь вниз.

Экономии ради ступени сколотили из всякого дерьма. Оттого и были они разной высоты, требуя от жильца немалой сноровки. Непривычный человек, особенно пьяный, мог и шею себе сломать. Здесь и такое случалось.

Отхожее место за углом. Каменная яма, куда опорожняют ведра и горшки, ведет в клоаку. Им повезло, дом на самом спуске стоит. Те, кто живет в глубине квартала, выливают дерьмо в канавы, а то и прямо на дорогу. Людям лень идти так далеко. Марк шуганул крыс, которые всегда копошились в этом месте, и вылил ведро. Ополоснуть бы его, но где? Не у фонтана же, соседи в клочья порвут. И он привычно пошел домой, прикрыв ведро поплотнее.

— Твою мать! Твою мать! — шептал Марк. — Какого хрена происходит? Я же не пью почти. Не курю даже! С бабами в кабак забурился? Все же подсыпали чего-то в пиво. Вот меня и глючит.

Он остановился на мгновение, вспомнив вчерашний вечер в деталях.

— Не было там баб никаких. Мы же с компаньонами бизнес делили. Не поделили, получается… Они уже знали мою позицию, разговор ни о чем получился. А я еще удивился тогда, чего это они ласковые такие? То друг друга херами перекладывали при каждой встрече, а тут словно подменили людей. Я уехал, а они в кабаке остались. Алиби себе обеспечили, козлы… Говорили же мне, что люди мутные, а я всё думал — пропетляю и выскочу. Не пропетлял, значит… И не выскочил…

Марк уселся прямо на камень тротуара, пытаясь в лунном свете рассмотреть, куда его занесло. Многоэтажные дома тянулись к небу, превращая улицу в узкий коридор. Он такие улочки в Барселоне видел, но там так не воняло. Это Субура, район бедняков. Здесь поколениями живут и умирают, не покидая стен Города. Да, именно так, с большой буквы. Римлянин никогда не назовет свой город Римом. Только Urbs, Город. Потому что все другие его слабые подобия. Марк вдруг поймал себя на мысли, что полон тщеславия. Он, хоть и босоногий сын пекаря, который сидит рядом с вонючим ведром, но все равно выше провинциалов и варваров. Его род из старых. Прадеды еще до цезарей хлеб пекли.

— Вот это вляпался я, — сказал Марк, продолжая размышлять о превратностях своей судьбы. Но тут в его размышления вмешался отец, злой, как демон.

— И долго еще сиятельный комит изволит рассиживать? — прорычал он. — Иди мешки носить, бездельник!

— Иду! — вскочил Марк, зная, что у отца рука тяжелая. И все равно шептал: — Это сон. Мне это снится. Я проснусь, и все это исчезнет.

Первый мешок, взятый на спину, а за ним второй и третий убедили Марка, что происходящее вовсе не сон. Совершенно по-настоящему болят пальцы, ломит спину и плечи. Невероятный жар обжигает лицо. Мать с сестрой и отец месят тесто в длинном корыте, а малютка Фауста взвешивает его, прежде чем оно отправится в печь.

Тит работает быстро и четко. Время — это дрова. А дрова — это деньги. В их случае — хлеб. Они почти за все хлебом платят: и за одежду, и за комнату, и за починку сандалий. Даже шлюхи почти никогда не получают денег. Или хлеб, или соль, или мясо. Зоя вот на кусок свинины польстилась… Воинам тоже чаще хлебом, одеждой и солью платят, чем монетой. Нет ее почти, монеты этой.

— Сажай! — рычит отец. — Не спи, олух! Да что с тобой сегодня?

Действительно, а что со мной, подумал Марк. Да все нормально, обычное дело. Уже и ногу отбил, и руку обжег, и спину едва не сорвал. Хорошо, что голову получилось отключить. Тело само помнит, что надо делать. Если совсем не думать, работается куда легче. ТОТ Марк вкалывает в поте лица, а ЭТОТ страдает и смотрит со стороны, так и не веря в произошедшее.

Тит схватил взвешенный кусок теста, двумя движениями соорудил лепешку и проделал в ней глубокие надрезы. Их восемь. Так тесто пропекается быстрее. А чем быстрее пропекается хлеб, тем меньше нужно дров, и далее по списку. Марк эти тонкости наизусть знал. Он ведь пекарь потомственный, императорами к печи прикрепленный, словно раб. Только он не раб, уважаемый мастер из коллегии пекарей.

— Дуб прогорел, — сказал отец. — Клади осину.

Печь разгорелась, можно дорогие дубовые дрова заменить на дешевые, которые хорошо держат долгий жар. Осина или ива. Марк бросает поленья и идет помогать отцу. Подготовленные хлеба должны подойти, пока не станут упруги, как девичья задница. Только такие можно в печь сажать.

Печь, наконец, прогрета. Тит выгреб оттуда последние угольки, а Лета прошлась по поду мокрой тряпкой на длинной палке, собирая золу. Если этого не сделать, корка получится грязной и будет горчить. Такое в «хлебном доме» не примут. Раскаленный кирпич зашипел, и от него повалил густой пар. Лета еще раз прошлась по нему тряпкой, и Марк заглянул внутрь. Печь готова. Под чист и пышет накопленным жаром. Марк взял деревянную лопату. Он будет сажать хлеба на камень. Это его работа, потому что у отца спина едва разгибается. Стар уже, четвертый десяток лет на свете живет.

— Эй, пекарь! Хлеба продай! — слышится голос.

Их крошечная лавчонка, таберна, выходит на улицу. Сестра Лета схватила горячий хлеб и побежала в лавку. Марк услышал ее голосок.

— Пять нуммиев, господин. Да, rusticus, крестьянский. Secundarius (1) еще не пекли сегодня. Попозже приходите, после полудня.

Хлеб за хлебом они доставали из печи, а отец, поминая всех богов, вытащил из ларя дорогую бронзовую форму, которую смажет маслом. Ему нужно отнести два хлеба кровососу Афранию, будь он проклят богами старыми и новыми.

Домус! У этой сволочи есть домус! Марк даже зубами скрипнул от зависти. Свое жилье на Авентине — неслыханная ценность. Собственный домус — это как перстень с личной печатью. Он говорит о тебе больше, чем золото на шее и пальцах. Он говорит, что ты небожитель, коих на весь Рим чуть более полутора тысяч семей. Богатый пекарь может купить себе такой, но это все равно что добровольно превратиться в дичь. Алчные чинуши очень быстро порвут наглеца, посмевшего показать деньги. Афраний их показать не боялся.

Публициев спуск заселен чиновным людом: нотариями, кураторами, экзакторами, табуляриями и прочими слугами августа. Здесь тоже улицы узкие, а наружу выходят неприветливые кирпичные фасады с крошечными окошками. Там, где живет знать, можно еще увидеть мраморные портики и фонтаны, но не здесь. Сейчас жизнь в Городе похожа на вулкан. Взрыв может произойти в любой момент, а потому строят прежде всего крепко и надежно. Дома снаружи выглядят предельно скромно, просто кирпич и облупившаяся штукатурка. Все богатство прячется внутри. Даже роскошная резная дверь, к которой они подошли, сделана из толстого дуба. Ее и топором не так просто вынести.

Тук! Тук! Тук!

Тит опустил руку и согнулся в пояснице, а на лице появилось заискивающее выражение, сделавшее его уродливо-глуповатым.

— Чего тебе? — высокомерный раб приоткрыл дверь. Он старый, седой, а на шее висит кованый обруч с именем хозяина.

— Два хлеба вот славнейшему Афранию принес, — униженно пробормотал Тит.

Отец безбожно польстил чинуше. Никакого титула «славнейший» куратору не полагалось, но лесть он любил.

Марк с любопытством осмотрелся по сторонам. Отец не брал его сюда раньше, один ходил. А теперь вот таскает за собой повсюду, передавая секреты ремесла. Правильное унижение — это ведь тоже один из таких секретов. Слишком гордые мастера умирают в сточной канаве, разоренные обиженными чиновниками дотла.

Их впустили в атриум. Тесный, с двумя колоннами, он вымощен простенькой мозаикой, но позади виден крошечный дворик с бассейном. Вода! Тут своя вода есть! Марк даже зубами скрипнул. Провести воду в частный дом невероятно тяжело. Сделать это законно невозможно, нужно взятки давать или врезаться самому. Воровские врезки в водопроводы — дело обычное. Такой, как Афраний, легко откупится от писцов, ведающих работой акведуков.

Сытая, щекастая рабыня зачерпнула воду ведром и потащила на кухню. Тут даже слуги от пуза жрут, понял Марк, у которого привычно засосало в брюхе.

— Господин ждет, — сказал раб. — За мной идите.

— Почему раб не взял хлеб? — негромко спросил Марк. — Зачем Афранию говорить с нами, отец?

— Поглумиться хочет, — шепнул Тит. — Он не сенатор, и никогда им не станет. Ему за счастье увидеть наше унижение. Эта сволочь упивается властью. Перед сенаторами и префектами он сам на брюхе ползает.

Они прошли под черепичным навесом и зашли в небольшую комнатку, где тяжело пахло благовониями, воском и почему-то жареной рыбой. Впрочем, последнюю загадку Марк разгадал быстро, и в брюхе засосало еще сильнее. На небольшом столике из потемневшего дерева стояло блюдо, которое и распространяло аромат специй. Господин куратор изволил кушать волка (2), редкостное и дорогое лакомство. Его ловят у выхода Клоаки, где вода теплая от терм, и богата отбросами. Рыба там жирная, сочная, не чета тощей морской.

— А, пекарь Тит! — господин куратор по-прежнему не замечал Марка. — Ты принес подношение?

— Покорнейше прошу принять мой дар, добрый господин, — глухим голосом произнес Тит, переломившись в пояснице. — Мы с сыном испекли этот хлеб для вас.

— Отрадно, — писец вытер полотенцем жирные губы и руки. — Мне по нраву твоя почтительность. Ты знаешь свое место, пекарь, и покорен высшим. Я вознагражу тебя. Если приедешь на склад завтра до обеда, то еще успеешь получить зерно. А если приедешь позже, то уже не получишь. Шторм был. В Остии кораблей совсем мало. Выдачи хлеба будут уменьшены.

— Дозволит ли светлейший немного уменьшить вес и добавить отрубей? — глядя на собственные ноги, произнес Тит. — И тогда я принесу еще два таких хлеба.

— Ты принесешь четыре, — милостиво произнес куратор. — И тогда мой взор затуманится на мгновение. Чернь сожрет и такое. Но это в виде исключения, за твою почтительность.

— Благодарю вас, светлейший господин.

Тит униженно подошел к нему, ловя подол расшитой туники. Он должен поцеловать его, как вольноотпущенник или колон.

— Буду Иисуса молить за милость вашу, — произнес пекарь, и куратор махнул пухлой ладонью, выгоняя их прочь.

Они вышли от писца и молча побрели в сторону дома. Сказанному Афранием цены нет. Когда в Риме начинаются перебои с хлебом, на улицах непременно льется кровь. И почему-то первыми всегда страдают пекари. Люди именно их винят во всех своих несчастьях. А еще у пекарен нет охраны. Это ведь не императорский склад.

1 В Риме пекли огромное количество сортов хлеба. Его потребление символизировало о социальном статусе. Основные сорта такие:

Первосортный белый пшеничный хлеб из муки тонкого помола высшего качества выпекался «пекарем белого хлеба» — similiginarius. Такой хлеб назывался также «белый» или «чистый». Именно его был вынужден испечь Тит для взятки Афранию.

Хлеб второго сорта — белый хлеб среднего качества из грубой пшеничной муки (panis secundarius — «второй» или «следующий»). Такой хлеб, хоть и выпекался из муки более низкого сорта, однако не считался плохим.

Хлеб третьего сорта, чёрный, очень твёрдый хлеб из муки грубого помола с примесью отрубей. Его разновидности: panis plebeius — «народный», rusticus — «крестьянский», sordidus — «грязно-тёмный»). Таким хлебом питались крестьяне, городская беднота и рабы.

2 Рыба-волк в настоящее время известна как лаврак обыкновенный, или сибас. Лучшим местом для рыбалки считался выход из Клоаки Максима, в районе острова Тиберина и Бычьего форума. Там он кормился человеческими отходами. Пойманная в этом месте рыба считалась наиболее вкусной.