Глава 7

Огромный город напоминал море перед бурей. Моряки знают, как это бывает. Еще ничего не началось, но оно уже неспокойно. Свежий ветер рвет паруса. Птицы спешно летят к берегу, а на горизонте чернеет небо и сверкают росчерки молний. Любой моряк в такие моменты понимает, что нужно уходить к берегу, а римлянин знает точно, что на улицах вот-вот польется кровь. Те, кто поумней, крепят запоры на воротах домов, завозят припасы и молятся богам, чтобы отвели беду. А те, кому нечего есть и нечего терять, начинают стекаться к складам, распаляясь все сильнее с каждым новым часом ожидания. В город лезет всякая сволочь из предместий, надеясь поживиться в грядущем хаосе.

Марк с отцом были из первых. Они укрепили дверь таберны, проделав в ней крошечное окошко, а на складе с зерном вместо одного бруса поставили три. Вынести его теперь будет ой как непросто. Пекарь приготовил короткие дубинки, вырезанные из крепкого дерева. Марк взвесил свою в руке и невольно поежился. Если такой по башке врезать, мозги из ушей брызнут. Знающий человек это оружие делал, изготовив ухватистую рукоять и тяжелое навершие.

— Дедовская, — хмыкнул Тит, заметив, как Марк машет дубинкой, как будто примеряясь к удару. — Не один бунт прошла. Твоя теперь.

Вот такая она, работа пекаря. Мирная и безопасная.

Чего Марк не мог понять, так это пристрастия римлян именно к хлебу. В городе есть бобы, хватает рыбы и мяса, но нехватка хлеба неизменно приводила к волнениям. Потому что без него римляне своей жизни не представляли. В их понимании приличные люди едят хлеб, а бобами питаются всякие отбросы и рабы. Более того, даже сыр здесь считался пищей бедняков. Марк, со слезой вспоминавший съеденных раков, понять этого так и не смог. Чечевичную кашу он ел с удовольствием, а кислый, тяжелый, словно камень хлеб у него уже колом в глотке стоял.

Субура волновалась. Прибежище мелких мастеровых, поденщиков и проституток всегда жило на грани голода, а теперь немалый район напоминал дикого зверя перед прыжком. Марк ходил по узким улочкам, впитывая звуки и чужие эмоции. Люди перекрикивались, и в их голосах слышалась тревога. Тут и там стучали молотки. Это торговцы заколачивали двери в своих лавках. Капризничали дети, которых гнали домой, в затхлую темноту.

Конечно, Субура уже не та, что даже полсотни лет назад, когда Рим был втрое больше. То и дело попадались горелые остовы домов, а то и пустыри с кучами битого кирпича. Их не застраивают, незачем (1). Кучи мусора заросли сорной травой. В этих руинах пряталась совсем уж нищая братия. Именно она упорно лезла на улицы, быстрыми взглядами оценивая обстановку. Все это Марк увидел за одно утро.

Фьюить! Позади раздался пронзительный свист.

— Старший! Эй!

Марк обернулся. Прим махал рукой и бежал к нему.

— Чего там?

— Выдачу хлеба начали! — задыхаясь, выпалил Прим.

— Да ладно! — неприятно удивился Марк. — Неужели мы ошиблись? Тогда плохо будет. Мы с отцом дорогого зерна набрали. Как бы нам не разориться от императорской милости. Надо посмотреть, что там творится.

Они быстрым шагом пошли к Хлебному дому, где распаленная толпа, сжимающая в руках тессеры, штурмовала ворота склада. Из соседей Марка «вписанных» едва ли половина, остальные еду за свои кровные покупают. Или услугами расплачиваются, как Зоя.

— А у нас вот отродясь тессер этих не было, — завистливо протянул Прим. — Мать пришла как-то к писцам, нас показала. Одна, говорит, четверых детей кормлю. Вдова я. А те посмеялись только и в шею прогнали.

— Надо было денег дать, — удивленно посмотрел на него Марк. — За деньги в списки внесут.

— Да откуда у нас столько? — передернул плечами Прим.

— А у нас недавно Габий-возчик помер, — вспомнил Марк. — Он вдовец был. Чего у него тессеру не попросили? Можно ведь так.

— Мать умоляла, чтобы он нам ее завещал, — обиженно шмыгнул носом Прим. — А его попы охмурили. У них теперь тессера его. Знаешь, сколько господа дьяконы (2) хлебных пайков получают? В обморок упадешь!

— А тебе-то это откуда известно? — повернулся к нему Марк.

— Неважно, — зло ответил Прим и побагровел, вспоминая что-то. — Своими глазами видел…

— Ясно, — тактично сказал Марк, переведя внимание на происходящее у склада. Он слышал, что Зоя пыталась приобщить сына к своему ремеслу, но Прим оказался не таков.

А у Хлебного дома все только начиналось. Небольшое, привычное для таких дней волнение усилилось, когда из склада вышли первые счастливчики. Им и половины положенного не дали. Люди в очереди заволновались, загалдели и начали сильнее работать локтями, пытаясь пробиться к заветному окну.

— Дураки! — выдохнул Марк. — Жадные дураки! Если они сейчас прекратят раздачу, надо к большой крови готовиться. Народ уже до последнего предела дошел.

Жуткая давка понемногу перерастала в драку. Из очереди выталкивали стариков и женщин, а вперед пробивались молодые и крепкие мужчины. Но и им приходилось несладко. То и дело вспыхивали потасовки. Не из-за чего, на ровном месте: из-за обидного слова, косого взгляда или отдавленной ноги. Старуху Гифию, их соседку, выбросили безо всякой жалости, разбив на прощание лицо. Она отошла в сторону, покачиваясь, присела на ступени и прислонилась к потемневшему мрамору колонны. Помпезный портик и голодная старуха с разбитым в кровь лицом, — Марк только сейчас осознал, что именно это и есть сегодняшний Рим. Великолепное прошлое и убогое настоящее…

— А-а-а! — то и дело слышались истошные крики.

— Отдай!

— Моё!

— Сука! Убью!

Вот из толпы вырвался счастливчик с тощим мешком, и тут же попал в переделку. Четверо босяков налетели на него, ударили и вырвали с таким трудом добытый хлеб. Подоспевшая стража только руками развела. Налетчики уже скрылись в толпе, двигаясь в сторону переулков Субуры. А лезть туда страже охоты нет. Даже если они и найдут, куда побежали злодеи, то их встретит только град кирпичей из развалин. Поймать в Субуре кого-то из местных ничуть не проще, чем крысу в городской клоаке. Множество переулков и проходных дворов делают это занятие почти безнадежным.

— Наши сработали, — одобрительно хмыкнул Прим. — Я их знаю. Вчера у нас на Спуске крутились. Я их предупредил, если к пекарне подойдут, им кровь пустят.

— Пустим, — рассеянно кивнул Марк и процитировал на память. — «Подобает, чтобы все лица пользовались неограниченным правом защищать себя… Если кто-либо отразит нападение разбойников мечом, пусть это будет считаться законной защитой.»

— Кто это у нас разрешил налево и направо мечами махать? — насторожился Прим.

— Покойный август Феодосий эдикт издал, — пояснил Марк. — Лет тридцать тому назад. Отец часто эти слова произносит, вот я и запомнил.

— Все, нет больше хлеба, — констатировал Прим, увидев, как закрывают ворота склада, оттесняя людей. — Сейчас кровь польется. Вон, смотри, стражу вывели из казарм. Пошли домой быстрее!

Марк повернул голову вправо. Городские когорты стояли на Марсовом поле, в собственном лагере. Служили в них только свободные италики, и попасть туда — заветная мечта любого мальчишки. Он и сам когда-то этим грезил. Да только нельзя. Он пекарь потомственный. Его дети тоже пекарями будут.

— Эх! — завистливо протянул Прим. — Вот бы таким воином стать! Служба всего двадцать лет, а жалование чуть не вдвое выше, чем в легионе. Ходи себе по улицам с важным видом и юбки горожанкам задирай. Не жизнь, а медовый пирог!

— Но как пожар, хоть увольняйся, — вспомнил Марк старую присказку и начал пробиваться в сторону Субуры. — Уходим отсюда!

Воины в шлемах с алым плюмажем, с копьями и овальными щитами уже перекрыли улицу, строясь в шеренги. Если толпа не успокоится, стража ударит. Это против гуннов городские когорты и получаса не продержатся, а горожан они разгонят тумаками и короткими дубинками. Копья в дело только в крайнем случае шли.

— Хлеба дайте! — орала разъяренная толпа, которая хлынула к страже, закрутив Марка и Прима в своем хороводе.

— Хлеб где?

— Префекта зовите сюда!

— Дети голодные! Где хлеб наш!

Вперед вышел центурион, щеголявший серебром пояса и нарядным плащом. Здоровенный, с красной мордой мужик лет тридцати пяти, из ветеранов. Рваный шрам на щеке зашит неровно, отчего угол рта немного приподнят, напоминая глумливую полуулыбку. Центурион заорал:

— По домам идите, люди! Когда будет хлеб, вам его дадут!

— Да есть хлеб на складах! — заорали в ответ. — Знаем мы!

— Хлеб дайте! — бесновалась толпа. — Префекта анноны зовите!

— Да что префект! Пусть сиятельный Волузиан (3) выйдет к нам! Пусть он свое слово скажет!

Солдаты начали стучать по щитам, и этот стук пробирал до печенок. Напряжение на площади стало таким, что Марк почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он пробирался через толпу, пытаясь уйти в сторону, но людские волны отбрасывали его. Жуткая давка превратила это место в ловушку. Вонь лука, чеснока, дыма и пота. Так обычно пахнет римская толпа. А теперь она пахнет еще и животным страхом.

— Назад! — занервничал Марк, понимая, что вот-вот начнется.

Для беспокойства у него есть все основания. Слишком много в толпе подозрительных бродяг, совершенно непохожих на добросовестных граждан, вписанных в реестр. Кое у кого зажившие мозоли на запястьях и шеях. Они радостно скалятся, сжимая в кулаке камни и острые колья. Этим терять нечего.

— Босяки с окраин беспорядки устроят, а нам страдать, — Прим тоже понял все сразу.

— Проклятье! — выдохнул Марк, увидев, как оборванец в драной тунике размахнулся и бросил камень в сторону солдат.

Булыжник с глухим стуком ударился о щит, и это как будто прорвало плотину. В сторону воинов градом полетели камни, а в руках многих появились палки, короткие дубинки, колья и ножи, спрятанные до этих пор под одеждой.

— Ходу! — заорал Прим и поволок Марка в сторону, противоположную надвигающемуся пехотному строю.

Парни увидели, как блеснули наконечники копий, опущенных книзу. Солдаты подперли друг друга щитами и сделали шаг вперед. Люди хотели было побежать, но бежать здесь некуда. Они увязли в тесноте улицы. Огромная толпа зарычала и ударилась о солдатский строй, отбросив воинов на несколько шагов. Заорали раненые, повисли на копьях первые тела убитых, а огромный многоголовый зверь взревел и бросился в атаку. Застучали по шлемам камни, а мозолистые руки горожан начали хватать копья.

— Лезь на крышу! — орали в толпе.

— Черепицей забьем!

— А-а-а!

Это завыл молоденький воин, в глаз которому попал острый кол. Он схватился за лицо и опустил щит. Тут же в прореху строя влетел воющий крепыш, изо рта которого брызгала слюна. Его не достать копьем, слишком тесно, и на помощь ему полезли другие, едва не разорвав строй.

— В сторону пробирайся! — орал Марк, вцепившись в руку Прима.

Толпа неудержимо несла их на солдатские копья. Крепыша воины прирезали, а остальных выдавили наружу, кое-как сомкнув щиты.

— Держать! — ревел центурион. — Строй держать, олухи!

Он достал спату и развалил плечо ближнего к нему оборванца с колом. Толпа понемногу теряла напор. Все больше и больше людей бросали свое немудреное оружие и поднимали руки. Передние ряды качнулись назад, и общий ужас опрокинул людскую массу. Разъяренные еще недавно горожане потекли подальше от солдатских копий, сбивая с ног слабых и топча тех, кто упал. Раздались вопли и страшный, пробирающий до дрожи хруст костей.

— А-а-а!

— Спасите!

— Всеми богами-и-и…

Марка и Прима протащило по телу какого-то бедолаги, закрывавшего голову руками. Он только орал, но встать не мог. Едва лишь поднимался, как по его спине и плечам снова шли люди. Парней неудержимой людской волной несло прямо к форуму Августа. Марк услышал знакомый голос. Гифию, старуху-соседку сбили с ног и топтали почем зря. Она выла от боли, но подняться не уже не имела сил. Марк попробовал пробиться к ней, почти дотянулся до ее руки, но толпа вновь закружила его в своем водовороте.

— К стене! — рявкнул Марк и втиснулся в какую-то нишу, где стояла статуя императора.

Он притянул Прима и крепко прижал его к себе. Марк сжал руки сильнее, чтобы не так дрожали. Он чувствовал, как колотится сердце мальчишки за острыми, выпирающими ребрами. Хриплое дыхание вырывалось изо рта, а ноги едва держали. Липкий, лишающий сил страх сковал сына пекаря. Толпа схлынула, а шедшие мимо солдаты подозрительно уставились на двух ребят. Один даже руку занес, чтобы ударить.

— Не трогай нас, славный воин! — заголосил Марк. — Дай тебе Бог здоровья и денег побольше! Бей бунтовщиков! Мы честные люди! За хлебом пришли!

— Денег побольше? — оскалил воин щербатый рот. — Хорошо бы. Бегите отсюда, щенки! Кого поймаем, под палки определим. Кого с оружием возьмем, в рудники отправим.

— Н-нет у нас оружия, — поднял руки Марк, с ужасом глядя на обагренное кровью копье. — Мастера мы, пекари. Откуда?

— Проваливайте! — рыкнул воин, и ребята припустили бегом, перепрыгивая через тела раненых и убитых. Старуха Гифия так и осталась лежать на камнях площади, глядя в небо стекленеющими глазами. Прим подбежал к ней и вырвал тессеру из холодеющих пальцев.

На следующий день хлеб вздорожал. То, что стоило пять нуммиев, стало стоить десять. За фунт дрянного плебейского хлеба просили теперь столько же, сколько раньше за «второй», испеченный из честной африканской пшеницы, без ячменя, отрубей и мышиного дерьма. Хороший хлеб печь почти перестали. Марк понемногу вычеркивал из списка счастливчиков, получавших в их лавке оплаченное. Они гордо несли покупку домой, не обращая внимания на ненавидящие взгляды соседей. Впрочем, опасность исходила не только от них.

— Старший! — к лавке безбоязненно подбежал Гунн. Им здесь теперь уши не драли. Пекарь Тит скрепя сердце, признал их.

— Значит, так, — Марк втащил его в лавку. — Никогда не ори на улице. Приходи незаметно, говори тихо. Старшим называешь меня только при своих. Понял?

— Понял, — шмыгнул носом Гунн. — Скажу братьям. Орфей пекарней интересуется. Ребята из горелого дома говорят.

— Орфей? — напрягся Марк. — Беглый раб? У которого шайка?

— Он, — кивнул Гунн.

— Братьев приведи, — нахмурился Марк.

Он слышал об этом человеке. Гекторами, Персеями и Ахиллами обычно звали рабов. Ни одного Гая Марк среди них не встречал. То, что вожака шайки назвали благородным именем, не значило ничего. Орфей по праву считался отъявленной сволочью, просто раньше такие ничтожества, как Марк и его отец, были ему неинтересны. А вот теперь все изменилось. Их склад забит зерном по крышу, и нет в голодающем городе добычи более желанной.

— Старший?

Прим, Секунд, Терций и Квартус зашли в пекарню и уставились на Марка преданным взглядом. Марк молча выдал каждому по два фунтовых хлеба и еще два сверху, для матери.

— Жалование за сегодня, — сказал Марк, и мальчишки гордо выпятили грудь. — Гунн плохую весть принес. Вроде бы сам Орфей нашей пекарней интересуется. Найдите тех, кто с ним. Узнайте все, что сможете. Но не задавайте вопросов, просто слушайте. Если поймут, что вы делаете, зарежут.

— А как же тогда узнать? — непонимающе посмотрел Прим.

— Разговаривайте с людьми, — пояснил Марк. — У них есть дети, жены и родители. Жалуйтесь, просите хлеба. Возможно, кто-то из шайки пообещал своим детям, что завтра они сытно поедят. Пусть мать идет на улицу, поболтает с другими… женщинами. Эти… женщины много знают. Их никто не стесняется. Встреча здесь, на закате. А теперь зовите сюда всех, кто заранее оплатил хлеб. Скажите, что пекарь их кличет. Если будут упрямиться, скажите, что иначе хлеба не получат. Я им верну деньги.

Соседи собрались быстро. Крепкие мужики, не раз бывавшие в переделках, хмуро молчали. Не все были дома, но двадцать пар глаз уставились на Марка с немалой опаской и неприязнью. Они пока не понимали, что происходит.

— Слухи пошли, почтенные, — сказал им Марк, за спиной которого молча стоял Тит. — Разбойный люд заинтересовался пекарней. Ждем гостей. Если зерно украдут, мы с отцом просто отдадим вам деньги. Что будем делать?

— Во им! — вперед вышел Никита, показав известный жест в полруки. — Я за свой хлеб любого зарежу.

— Дело как бы не наше, — подергал себя за бороду Зенон, кладовщик из порта, — но дешевого хлеба лишаться неохота. День-другой, и еще вдвое подорожает.

Зенон могуч, как Геркулес. Он трудится кладовщиком в речном порту, перетаскивая на спине несметное количество груза. Он заплатил меньше всех, но как ударной силе ему цены нет. Необыкновенно здоровый мужик.

— Тогда ночуем в пекарне, — сказал Марк. — Никита, Зенон, Петр. Вы первые. Остальные спят вполглаза и выходят, когда начнется драка. Кто не придет, хлеба не получит. Без обид, соседи!

— Да уж какие тут обиды, — хмыкнули мужики. — Нам тоже без хлеба оставаться неохота. Придем мы.

Соседи разошлись, а Марк присел на табурет в лавке, утирая пот. Тит присел рядом, впившись в него испытующим взглядом.

— Да как ты это сделал? Ты же сопляк еще. Почему они слушали тебя?

— Потому что я правильные вещи говорил, отец, — вымученно улыбнулся Марк. Он и впрямь до последнего не верил, что получится.

— На все-то у тебя ответ есть, — пробурчал Тит. — Умный очень стал. И когда только успел! Великие боги, дайте сил! Собственного сына не узнаю. Здравствуй, Зоя!

Соседка стояла в дверях, одетая без обычного вызова. Она не накрашена, на ней нет ярких дурацких бус, множества дешевых браслетов и цветастого платка. И одежда ее скромна. Не короткая туника, обнажающая голени, а длинное платье, как у приличной женщины.

— Здравствуй, Тит, — сказала Зоя. — И ты, Марк, здравствуй. Одной из моих подружек предложили переспать сегодня, и за это пообещали завтра дать зерна. Ночью к вам придут.

1 Рим на пике, в начале III века, имел около 1 млн. человек населения. В нем числилось чуть менее 1800 домусов, индивидуальных домов, и более 43000 многоэтажных инсул. Абсолютное их большинство было построено из рук вон плохо. Они регулярно горели из-за отопления жаровнями и просто рушились вместе со спящими людьми. К 418 году население Италии сократилось как минимум вдвое. По реалистичным оценкам в Риме описываемого периода жило порядка 300 тыс. человек, но некоторые исследователи дают цифру до 400–500 тыс. В Субуре могло проживать около 25 тысяч.

2 В это время в Риме было семь дьяконов-регионариев (по два городских района на каждого). Они подчинялись лично епископу Рима и ведали всеми финансовыми потоками. Дьяконы-регионарии находились в острой конфронтации с пресвитерами — настоятелями церквей. Наследование хлебных тессер в описываемое время было обычным делом. Церковь стала крупнейшим получателем хлеба, усиливая этим свою власть. Позже регионарии образовали коллегию кардиналов. Diaconi ecclesiae — дьяконы церкви, служители на ступень ниже пресвитера.

3 В 418 году должность городского префекта Рима последовательно занимали два человека: сначала Руфий Антоний Агрипний Волузиан, занимавший пост в 417–418 годах, а с 24 декабря 418 года — Аврелий Аниций Симмах, остававшийся префектом до начала 420 года.