Глава 11

19–20 июня 1859 года

Ольге Алексеевне совсем не нравилось, что на пороге ее дома объявилась смазливая девица. А уж когда она увидела, что Евдокия носится по заднему двору, собирая охапки сена и таща те в дом, то не выдержала и остановила служанку.

— Что ты делаешь?

— Готовлю спальное место для новой служанки, госпожа, — дисциплинированно ответила та, от чего сердце женщины сжалось.

Неужто опять? Снова ее Сергей решил взяться за старое?

— Сергей Александрович приказал? — решила уточнить женщина.

— Да. Сказал, это будет личная служанка Романа Сергеевича.

«Ну вот! Сам за юбками бегал, так еще и сына к тому же приучить хочет! — расстроено подумала барыня. — Надо поговорить с Ромой и отговорить от этой дурной затеи».

Немедля Ольга пошла в комнату сына. Постучавшись, она тут же распахнула дверь и застала того за невиданным ранее занятием — Роман рисовал.

— Мама? — удивленно обернулся сын.

— Что ты делаешь? — временно отложив разговор о служаке, заинтересовалась Ольга Алексеевна.

— Рисую, — пожал тот плечами и показал удивительный портрет ее близнецов. То, что это Иван с Игорем стало очевидно, стоило выглянуть в окно и увидеть сражающихся на деревянных мечах мальчишек.

— Красиво. Где ты так научился?

— Да как-то оно само вышло, — смущенно пожал плечами Роман.

То, что у ее сына прорезался дар к рисованию, безмерно обрадовало Ольгу. Пускай бог лишил его памяти, зато дал взамен такой великолепный и полезный дар! Но тут она вспомнила о девке, и настроение тут же испортилось.

— Роман, мне нужно с тобой серьезно поговорить.

— О чем? — напрягся парень.

— О той девке, что ты притащил из деревни. Как ты ее нашел?

— Она сама пришла, — пожал плечами ее мальчик и рассказал удивительную историю.

Сердце матери защемило. Но не от самой истории, а от доверчивости и доброты ее сыночка.

— Рома, — присела она на кровать и взяла сына за руки, — не нужно безоглядно верить людям. Особенно — крепостным. Они бесчестные души, которым соврать также просто, как воды испить.

— С чего ты взяла, что она врет? Да и староста подтвердил ее слова.

— Но сам он этого не видел, так?

— Другие бабы видели.

— Вот именно! — воскликнула Ольга. — Бабы! Да ради того, чтобы подложить под тебя одну из своих они и не на такую подлость пойдут, как оклеветать кого-то.

— Ты не веришь, что князь Белов мог так поступить?

— Если бы князь хотел купить эту девку, он бы уже отправил вестового к твоему отцу. В тот же день, — как маленькому объясняла сыну прописные истины женщина. Да он и был для нее маленьким ребенком, хоть уже скоро и взрослым считаться будет.

— А если он захотел все же ее украсть? — не сдавался Роман. — Я слышал, что он прижимист, а крепостной небось немало стоит. Пусть и девка. Чего проще — приказать своим крестьянам схватить вечером девицу, да притащить ее к нему? Еще и пообещав, что их жен или дочерей за это трогать не будет? А уж спрятать на своей территории он легко ее сможет. Ведь у нас права обыскивать нет, а у него в родственниках мировой посредник ходит. И капитану-исправнику он мзду дает. Так чего ему тогда бояться?

— Сергей Александрович в этом случае может на дворянском собрании других наших соседей спросить — не было ли и у них подобных случаев. И если были, то против князя не только мы, но и весь уезд поднимется. И никакой исправник с посредником ему не помогут. Князь может и жесток, но не глупец так рисковать.

Ольга обрадовалась, когда увидела тень сомнения в глазах у ее сына к словам какой-то крестьянки.

— Может быть, ты и права, — медленно кивнул Роман. — Но я рискну, и не буду отказывать ей в службе. Уж лучше присмотрюсь и, если она интриги будет плести, выгоню ее с позором, чем потом узнаю, что ее украли, и на моей душе грех появится за загубленную невинную девушку.

— Пусть так, — вздохнула Ольга. — Но ты запомни — бабы коварнее мужиков. А уж если она захотела через тебя в люди выбиться, то на любые подлости пойдет. И еще одно — не пускай ее в свою постель!

— Ты о чем? — сделал вид, что не понял, Роман.

Но уж не ребенку провести свою мать. Все он прекрасно понял, что хорошо различила в его взгляде Ольга.

— О том самом. Если не хочешь срамную болезнь подхватить, то не смей ее к себе пускать по ночам. Хочет прислуживать? Вот и пусть Евдокие помогает, и хватит с нее!

Оставив сына думать над ее словами, уже более спокойная Ольга Алексеевна вышла из комнаты. А за этой Пелагеей, она сама проследит. Уж ей ли не знать, как мужчины падки на смазливое личико и девичьи слезы. Но ее-то не проведешь!

* * *

Разговор с мамой заставил меня по-иному посмотреть на рассказ Пелагеи. Вот только мама-то не видела ее эмоций. Такое не сыграешь. Она реально боялась! И не меня. Поэтому я склонен все же поверить, что девушка рассказала мне правду. И к совету мамы я лишь в одном прислушаюсь — не пускать ее к себе в постель. А то и правда гонорею подхвачу или еще что. И как в этом времени это лечить? А ведь была у меня мыслишка все же расположить к себе Пелагею и, когда она перестанет меня бояться, а станет смотреть уже как на мужчину, а не барина, все же провести с ней ночь. Что поделать, гормоны-то у меня подростковые, и я на многих девиц заглядывался, которые хоровод водили.

Пока я предавался размышлениям, меня неожиданно позвал отец.

— Ольга Алексеевна сказала, у тебя дар к рисованию открылся. Покажешь?

Все ясно. Видимо и правда это ценное умение среди дворян, раз такой ажиотаж вызвало. Сходив в свою комнату, я принес рисунок. Отец его тут же стал рассматривать, удивленно цокая языком, да одобрительно кивая.

— А портрет сможешь нарисовать? — вдруг спросил он.

— Наверное, — пожал я плечами, не торопясь давать однозначное согласие.

Я же как бы не знаю о своем «даре». А так — смогу конечно.

Пелагея вернулась даже раньше, чем я дал ей времени. Ее встретила Евдокия, проводив в комнату для слуг, после чего девушка еще задержалась у нее на полчаса, и уже потом робко постучалась в мою комнату.

— Будут ли какие приказания, барин? — смущенно спросила она.

— Пока никаких. Помогай Евдокие, если понадобишься, я позову.

А вскоре уже Корней и баню натопил. После короткого ужина первым, как обычно, сходил отец. Затем мама помылась, а там и до меня очередь дошла. Попариться после столь хлопотного дня было очень приятно. И даже не так тяжко, как в первый раз. Или привыкаю, или сказалось то, что я уже знал, что меня ждет. Но в комнату вернулся я чистый и довольный. Лежа на своей кровати мне пришло в голову, как появившаяся у меня служанка может мне помочь. Она ведь — бесценный источник информации о быте крестьян! Расскажет, чем они занимаются, как работы выполняют. Узнав все это, я смогу более точно понять, как улучшить их работу и повысить производительность, попутно облегчив их труд. Вон, Генрих Форд в свое время благодаря придуманному конвейерному способу работы произвел революцию в промышленности. Так что, если я здесь изменю подход к привычной работе, то можно будет сделать нечто похожее? Только надо будет это все Пелагее объяснить, чтобы она мне правду про их быт рассказывала и понимала, какая ответственность на ней лежит. Ведь если я что-то неправильно отцу присоветую из-за ее лжи, то его гнев и на нее пасть может. Идея настолько меня захватила, что я решил не откладывать. Все равно сейчас уснуть не смогу. Подскочив с кровати, я пошел искать девушку. Кричать на весь дом не хотелось, ведь после бани все разошлись по комнатам и возможно кто-то уже уснул.

Где находятся комнаты слуг, я примерно представлял. Это надо из прихожей в коридор, который на задний двор ведет, попасть, а там как раз двери в их спальни расположены. Сунувшись в левую дверь, как зашел в коридор, я застал улегшегося на топчан Корнея. Рядом был еще один, для Акима, но того не было в комнате. Инвалид сразу встал, когда меня увидел.

— Что-то случилось, барин? — удивился и насторожился мужик.

— Пелагею ищу, а кричать не хочу.

— Женская комната на той стороне, — махнул он рукой. — Но они сейчас в баню пошли. Могут еще мыться.

— Понял, спасибо.

Оставив растерянного от моего визита инвалида, я постучался в указанную дверь. А то сначала не подумал, что если бы женщин застал в одном исподнем, вот также ворвавшись, как к Корнею, то те и визг бы на все поместье от испуга могли поднять. Бабы же. Открыла мне Евдокия, тоже изрядно удивившись моему появлению, что даже на ее обычно беспристрастном лице проявилось. А на мой вопрос ответила, что Пелагея ушла мыться, но скоро должна вернуться.

Когда за служанкой закрылась дверь, я застыл в задумчивости — подождать возвращения девушки, или все же отложить разговор на завтра? В итоге решил выйти во двор и подождать. Там и ветерок летний приятно обдувает и, что уж себе врать-то, хотелось мне посмотреть, в чем Пелагея из бани выйдет. Но когда я открыл дверь на улицу, мне предстала неприятная картина: наш кучер Аким прижал девицу к бане и нагло лез той под подол ночной рубашки!

* * *

Аким вернулся с праздника, когда уже все стали собираться по домам. Кто из других деревень, тем предстояла еще дорога, потому слишком долго засиживаться они не могли. Ведь завтра снова вставать с первыми петухами и отрабатывать барщину. Праздник или нет — а барин за невыполнение работы спросит. Да и не получилось у Акима женской ласки найти. Как сговорились все бабы! Мало того, что местные не дают, так и из других деревень все или занятые, или нос воротят. С горя Аким сильно насел на хмель, да пошел обратно в поместье — хоть в баньке попариться, раз уж с женщинами полный провал. И какое же у него было удивление, когда он подошел к бане, а оттуда девица молодая да красная вышла! Не барышня, крестьянка, это Аким определял влет.

«Услышал господь мои молитвы», решил тогда Аким и, не сомневаясь, тут же притиснул красавицу к стенке бани. Та вроде что-то пищала, но Аким не разобрал. Хмель и желание женского тела окончательно застили ему глаза. Да и что бабу слушать? Они постоянно пищат, мол не хотят, а стоит только начать — как сразу эти писки и визги в довольные стоны переходят. Даже грозный окрик сзади не отрезвил мужика. А когда чья-то рука легла ему на плечо и сильно дернула в сторону, отрывая от такого мягкого и вожделенного тела, Аким пришел в ярость. Ему бог послал! А тут кто-то смеет идти против бога⁈

В итоге Аким раздраженно махнул рукой за спину. И что характерно — попал. Девка перед ним испуганно вскрикнула. «Вот так-то! — самодовольно в этот момент подумал Аким. — Знай наших! И я не пальцем деланный, могу постоять за себя!» Но радость его была недолгой. В следующий миг сильный удар по голове опрокинул мужика на землю. А затем на него кто-то навалился и стал натурально избивать. Аким пытался защищаться, даже пару раз дал наотмашь противнику. Снова попал! Но враг у его попался не из трусливых, да и сел на него сверху, не давая подняться. А удары, после точных попаданий во врага, лишь усилились. Нежданную схватку прервало появление Корнея. Вот только этот инвалид не ему, Акиму, стал помогать, а неизвестному врагу! Прижал руки честного мужика, да губы поджал. Но враг не стал добивать. Наоборот, когда Аким оказался полностью обездвижен, слез с него и отошел. Только в этот момент мужик смог его разглядеть подзаплывшими от ударов глазами. И внутри у него все похолодело.

* * *

Вот уж не ожидал, что из-за случайно появившейся в моей жизни девки, мне придется драться в первый же день! Да еще и с собственным кучером. Когда я увидел, как Аким притиснул пищащую и вырывающуюся Пелагею к бане, то сначала сильно удивился. Но удивление тут же схлынуло, а взамен пришла ярость. Я ведь эту девушку именно из-за угрозы изнасилования к себе взял, а в итоге ее в моем же доме трахнут?

— Аким, стой! — крикнул я, побежав к мужику.

Тот толи не услышал, толи сделал вид, но мне было все равно. Добежав до мужика, я резко дернул его за плечо, чтобы оттащить от Пелагеи. И получил локтем в нос! Ах ты ж гад! Тут уже я деликатничать не стал. Роста мы были примерно одинакового, к тому же в разбитый нос ударил запах перегара — мужик был пьян. С такими полюбовно не договориться, только силой. Удар по голове свалил мужика на землю, а дальше я «оседлал» его и принялся методично выбивать хмель из мужика. Тот пытался защищаться, но получалось у него плохо. Да, пару раз он все же умудрился меня достать, но это лишь добавляло мне злости. В какой момент появился Корней, я не понял. Вот я пытаюсь разбить блок Акима, чтобы добраться до его рожи, а в следующее мгновение никакой преграды нет, и мой кулак бьет точно в нос мужика. Такая легкость отрезвила меня, и бить беспомощного кучера стало даже как-то стыдно. Поднявшись, я успел заметить узнавание и страх на лице кучера, но мне было не до него. Я обернулся к Пелагее.

Девушка вся дрожала. На теле кроме ночной белой рубахи до колен ничего нет. Волосы мокрые, сквозь ткань видно большую упругую грудь. Так она еще и руки к телу прижала от испуга, лишь подчеркнув свои достоинства. Если бы не постепенно спадающая ярость схватки, у меня в штанах точно бы на одном месте появился характерный бугорок.

— В дом иди, — приказал я девушке.

Та перевела на меня очумелый взгляд, моргнула, и только секунду спустя метнулась к дверям.

— Что прикажете, барин? — спросил меня Корней, который продолжал удерживать Акима.

Я приложил руку к разбитому носу. На ладони осталась кровь.

— Запри его до утра где-нибудь, завтра разберемся, — устало сказал я.

Все желание расспросить девушку о крестьянском быте пропало. И я не знал, как тут наказывают слуг за подобное неподчинение. Потому и не стал сам ничего приказывать на этот счет. Завтра у отца спрошу.

Когда возвращался в дом, на пороге меня встретила Евдокия.

— Принести вам тазик, чтобы умыться? — спросила она.

— Да. И полотенце.

Заснул я не скоро. И нос болел, и было стыдно, что не смог пьяного мужика сразу скрутить — столько сил понадобилось! Нет, однозначно необходимо продолжать тренировки и не манкировать ими.

А утром «разразилась гроза».

— Как он посмел поднять на тебя руку⁈ — на весь дом разносился бас отца. — Да я его до смерти запорю, паршивца!

— И правильно, — неожиданно для меня поддержала отца мама. — Укусить кормящую руку — таких давить надо сразу. Он у нас и кров, и еду получает, а в ответ что?

Сестра с братьями сидели притихшие. Мы находились в зале, куда вышли после утреннего моциона. Мой нос распух, а под глазами пролегли тени, так что скрыть ничего ни у кого при всем желании не получилось бы. А желания-то и не было что-то скрывать. Ну, может только у самого Акима.

— И девку эту, гнать надо взашей, — вдруг добавила мама. — Не было ее — и все в порядке было. А только появилась, и сразу у Романа все лицо разбито!

— Пелагея здесь не причем, — тут же встал я на защиту девушки.

— Как это не причем? — вскинулась мама. — Разве ты не ее полез защищать? Разве не она своими прелестями Акимку разума лишила?

Девица стояла понуро возле входа из прихожей в гостиную и от каждого слова мамы вздрагивала и сжималась как от удара плетью. В ее глазах стоял ужас, а глаза покраснели от прихлынувших слез.

— Его никто не заставлял пытаться ее снасильничать, — спокойно ответил я. — Тот же Корней — почему-то не напивался, и уж никого не принуждал. Да и на меня руку не поднимал. Не в Пелагее дело, а в самом Акиме.

Мама лишь упрямо поджала губы. Все ясно, она изначально к ней предвзято отнеслась и свою позицию менять не собиралась.

— Где он сейчас? — спросил отец.

— В конюшне заперт, — ответила ему Евдокия. — Всю ночь там провел.

— Вот пускай пока и дальше там сидит, — мрачно заключил папа. — А мы пока позавтракаем, да решим, что с ним делать.

* * *

Ночь для Акима прошла тревожно. Осознание, что натворил, пришло почти сразу, как он разглядел в напавшем на него враге молодого барина. И надо же ему было так напиться! Нет, не господь послал ему эту девку, а дьявол! Как соблазн, от которого Аким не сумел отказаться. И что его дальше ждет?

В конюшне было прохладно. Повезло еще, что лето на дворе, а то зимой и околеть мог. Но страх неизвестности сжирал изнутри. Что с ним сделают? Плетей получит — это как пить дать. Но закончится ли все на этом? В крепостные не переведут — закон не велит, но ведь могут и продать. Дадут плетей и оставят дальше служить? Хотелось бы. Несмотря на все недовольство, что иногда Аким высказывал другим слугам Винокуровых, сам покидать свое место он ни за что бы не согласился. Но продажа — это еще не самый плохой вариант. Ведь за нападение на господина могут и в тюрьму отправить! В Сибирь сослать, и даже еще хуже — на каторгу! Ему еще нет сорока пяти лет, чтобы каторги избежать.

От таких мыслей Акима пробил озноб, а последний хмель окончательно выветрился.

«Если оставят дальше служить, видит бог — брошу пить!» мысленно пообещал себе Аким и истово перекрестился.

Когда утром, ближе к полудню, дверь в конюшню открылась, и зашел Корней, Аким уже успел пройти все стадии принятия своего положения. И по взмаху инвалида понуро поплелся на выход — навстречу своей судьбе.

* * *

После завтрака, на котором царило угрюмое молчание, мы все вышли на задний двор. Отец даже младшим детям приказал присутствовать и смотреть на наказание провинившегося слуги.

— Десять ударов плетью ему выпиши, — вдруг обратился он ко мне, пока Корней пошел за кучером.

Я удивленно посмотрел на отца. Но его взгляд был серьезен.

— Он на тебя руку поднял, тебе и наказание исполнять, — веско добавил папа, отметая любые возражения еще до того, как они прозвучали.

После чего вручил мне плетку. Деревянная рукоять была довольно большой — с мою руку по локоть. Из нее выходила плетка из кожи, которая через полметра разделялась на три отдельных хвоста. На конце каждого хвоста были завязаны узлы. Довольно большие, как бы не с два моих ногтя величиной.

— И не жалей его, — добавил отец, словно уловив сомнение в моем взгляде. — Подумай вот о чем — он несколько законов порушил: напился, как последний пьяница, снасильничать пытался и на тебя руку поднял. Десять ударов — это за первые два нарушения.

— А за последнее? — нахмурился я.

— То после, — отмахнулся отец, повернувшись к идущим к нам Корнею с Акимом. — Сымай с него рубаху! — приказал он инвалиду, когда два мужика подошли.

Корней тут же сдернул с кучера верхнюю одежду, оставив того лишь в штанах. Аким трясся от холода и страха, но в глазах окружающих, даже у Пелагии и мальчишек, никакой жалости я не увидел.

— Повертайся! — приказал отец уже самому Акиму.

Тот сглотнул и повернулся к нам спиной.

— За пьянство, опорочившее светлый праздник, ты, Аким, приговариваешься мной к пятью ударами плетью! Действуй, — это уже мне.

Подойдя поближе, чтобы достать, я оглянулся, убедился, что никого не задену, и широко размахнулся.

— Ить! — охнул и сжал зубы кучер после первого удара.

На его спине остались три красных точки — места, куда попали узлы на хвостах плети.

— Сильнее бей! — рыкнул отец.

Удар!

— Ох! — выдохнул Аким.

На этот раз в местах попадания выступила кровь. Чуть приноровившись к весу плетки и размаху, я тут же нанес еще три удара. Чтобы не затягивать — по себе знаю, любое ожидание боли куда хуже, чем сама боль. А на Акима я уже не сердился. Итак вчера ему рожу начистил. Но идти против заведенного порядка — это на ровном месте начинать вражду с собственной семьей, да и не поймет никто такого моего поступка. Даже сам Аким.

— За попытку взять девку Пелагею силой, да лишить ее невинности, богом дарованной — пять ударов плетью! — прогремел голос отца.

Спина Акима и после первых то ударов уже вся была красной от крови, а тут — еще пять. Одно меня радовало, что все-таки наказание произвожу я. И вот сейчас вторые пять ударов могу уже и не такие сильные нанести. На окровавленной спине это не так уже заметно будет, как с первым ударом получилось.

Спустя новых пять ударов плетью Аким, как подкошенный, рухнул на колени. Изо рта мужика вырывалось сиплое дыхание. Все тело дрожало. Я молча вернул плетку отцу. Тот посмотрел на меня неодобрительно.

— Слишком ты с ним был мягок, — прошептал он так, чтобы услышал только я. — Если не хочешь, чтобы крестьяне бунт подняли, надо не только им поблажки делать, но и в узде держать. Иначе — и себя и весь род сгубишь, когда мое место займешь.

После этого он забрал у меня плетку, и сам подошел к мужику.

— За то, что поднял руку на сына моего, господина твоего, — глухо и яростно прошипел отец, — двадцать ударов плетью!

Оружие взлетело в воздух, после чего упало на спину мужика. Удар был настолько силен, что того опрокинуло на землю, а из его глотки вырвался дикий вой.

— Вставай! — рыкнул отец.

Аким кое-как поднялся, после чего все повторилось. Удар — мужик падает и воет — отец снова приказывает ему встать. После двенадцатого удара подняться с земли Аким уже не смог. Но и это не остановило моего отца. Последние восемь ударов он наносил уже по лежащему мужику.

— Унеси его обратно, — бросил он Корнею, когда закончил. — Если выживет, отправится в Сибирь. В доме я его больше видеть не желаю!