Глава 15

Аня

С тех пор, как Марк предлагает мне превратить наши фиктивные отношения в настоящие, я словно разделяюсь на две половины.

Одна часть меня, циничная и трезвомыслящая, держит в уме тот факт, что Северский Марк Алексеевич — известный бабник, ловелас и Казанова. Она помнит каждую девушку, выброшенную им на обочину жизни, и старается навешать на сердце с десяток амбарных замков.

Вторая же часть пребывает в блаженной всепоглощающей эйфории. С детской непосредственностью принимает ухаживания. Радуется букету полевых ромашек или японских пионов, появляющемуся поутру на тумбочке у кровати. И захлебывается от восторга при виде литых мускулов, когда Северский снимает рубашку и ныряет в домашнюю футболку.

Пока эта вторая побеждает.

Наивная девочка внутри меня настойчиво склеивает осколки розовых очков, разбитых Олегом, учится заново верить людям и отказывается ставить на них крест.

Это она вскакивает третьего января до будильника и несется на кухню готовить завтрак. Подсушивает тосты из черного хлеба. Нарезает на тонкие ломтики слабосоленый лосось и свежие огурцы. И достает из холодильника творожный сыр.

Напевает под нос романтическую мелодию. Пританцовывает, пока кофейная машина с мерным гудением перемалывает зерна. И замирает, когда за спиной раздаются негромкие шаги.

— Ань, ну ты чего вскочила ни свет, ни заря? Праздники же.

Чуть укоризненно спрашивает Марк и приближается, устраивая крупные ладони у меня на талии. Гладит кожу сквозь ткань и не форсирует.

Его мятное дыхание обжигает кожу. Нос щекочет мою шею. А бедра касаются моих. Он нежно целует чувствительную впадинку у меня за ухом и отстраняется.

Будто все это так же ново для него, как для меня.

— Вот.

Я с гордостью демонстрирую ему тарелку с бутербродами и сваренные мной яйца пашот. А он беспокойно качает головой.

— Могла еще спать и спать. Я бы что-нибудь заказал из доставки.

— Но мне нравится для тебя готовить. Для тебя и для Ваньки.

Я возражаю Северскому, накрывая на стол, и не говорю о том, что эта рутина позволяет мне держаться в зоне комфорта.

Раньше я каждое утро начинала с каши, сырников или омлета. Это привычный для меня быт. Константа.

И если немного пофантазировать, то можно убедить себя в том, что не было ни измены, ни скандала с битьем посуды, ни чемодана, выставленного за дверь. Ни раскромсанной в хлам самооценки.

Я все так же кухарю для своего мужчины. Он все так же мной восхищается.

— Вкусно, Ань. Очень вкусно!

Марк, словно чувствуя мои внутренние метания, льет бальзам на мою душу и разом сметает несколько тостов, чтобы я уж точно не сомневалась в своих кулинарных способностях.

И больше мы к этому разговору не возвращаемся.

Играем с Ванькой в гонки в три джойстика. Смотрим теплые новогодние фильмы. Выгуливаем все вместе Марли, как самая настоящая семья. Лепим снеговика, в которого приземляется веснушчатая рыжая девчонка из соседнего подъезда, не удержавшая равновесие на самокате. И опробуем подаренные Северским коньки.

— Аня, осторожно!

Кричит Марк, когда на меня на бешеной скорости несется незадачливый хоккеист на переполненном людьми катке, и в последний момент выдергивает к бортику мое окаменевшее тело.

Прижимает к себе бережно. Держит крепко. И медленно облизывает губы, к которым прикипает мой лихорадочный взгляд.

Стайка бабочек взмывает вверх, щекоча стенки желудка. Кровь приливает к щекам, превращаясь в лаву. Сердце колотится быстро-быстро.

Я знаю, что в следующую секунду Марк меня поцелует, и утопаю в этом мучительном предвкушении. Теряюсь в омуте его чернеющих глаз и разлетаюсь на атомы, когда он жадно набрасывается на мой рот.

Пьет меня властно и нетерпеливо. И не обращает ровным счетом никакого внимания на кружащие рядом парочки.

За шесть дней он так естественно и так стремительно приучает меня к себе, приручает, что я почти забываю о том, что когда-то принадлежала другому мужчине, делила с ним постель и лила слезы, когда Олег меня обижал.

Забываю о прошлой жизни.

Правда, она все равно напоминает о себе шестого января, когда Марк везет меня в торговый центр, чтобы я могла присмотреть подарки родителям на Рождество (потому что я все-таки пообещала им, что мы приедем) и укатывает с Ванькой на тренировку в клуб (потому что спортивный режим даже в праздники — это святое).

— Ой! Простите, пожалуйста!

В магазине посуды у стеллажа с порционными формочками и горшочками для запекания на меня налетает девушка. Едва не сбивает с ног, хватается сначала за мой рукав, а потом за полку с чайными сервизами, отчего посуда начинает звенеть и опасно крениться.

Шатенка поспешно одергивает пальцы, прижимая их к груди, а я вздергиваю подбородок и давлюсь шумным выдохом.

— Аня?

— Екатерина?

— Здравствуйте.

Шепчет трясущимися губами любовница моего мужа и торопливо перемещает ладони вниз, пряча небольшой, практически еще незаметный живот, как будто я могу ее ударить.

Сегодня на ней ярко-малиновый свитер под горло. Такого же цвета вязаная юбка длиной в пол. Белоснежное утепленное пальто. Выглядит она хорошо, если не считать немного нездоровой бледности.

Но это, скорее всего, токсикоз.

— Еще раз извините, ради Бога. Я случайно.

Оправдывается девушка, часто моргая. А я порываюсь уйти, но она ловит меня за запястье и умоляюще смотрит своими большими оленьими глазами.

— У меня каша никак не получается, как Олег любит. То недостаточно сахара. То много молока. Не подскажете рецепт? Пропорции?

Вцепляясь сильнее в меня, выдает Катерина, а я недоуменно выгибаю бровь.

Как там говорят? Простота хуже воровства? Она залезла в кровать к моему мужу, а я должна стоять и спокойно рассказывать ей, как правильно готовить овсянку?

Абсурд ситуации просто зашкаливает.

На миг я прирастаю к кафелю и не могу ничего из себя выдавить. Таращусь на девчонку и поражаюсь, как ловко ей удается строить из себя святую невинность.

— Так вы у Олежека и спросите. Из меня плохой советчик.

Я произношу невозмутимо, хоть внутри и раскручиваются смертоносные вихри, и с трудом выцарапываю у Кати свою многострадальную конечность.

Делаю шаг, другой, а потом и вовсе ускоряюсь, переходя практически на бег. Не хочу обсуждать с ней ни секреты стряпни, ни пристрастия супруга в постели. Хочу, чтобы меня оставили в покое, и мы перестали сталкиваться в торговом центре, в ресторане или на вечеринке у друзей.

Взвинченная, я вываливаюсь на улицу, так ничего не купив, и бесцельно брожу вдоль припорошенных машин до тех пор, пока Марк за мной не приезжает.

Не замечаю того, как промерзаю до самых костей и как сильно синеют мои губы, и ужасаюсь собственному отражению в боковом зеркале.

Я не нежная Снегурочка в полушубке. И не гордая Эльза в роскошном голубо-серебристом платье. Я жуткая Белая Колдунья с бесцветными ресницами и бледной пергаментной кожей.

— А где пакеты?

— Я не нашла ничего.

Качаю головой, дуя на заледеневшие пальцы, ведь я даже не удосужилась достать из сумочки перчатки, и чувствую, как быстро нагревается сиденье подо мной.

Марк клацает на какие-то кнопки так, что теплый воздух дует мне в бок и в колени, и мягко ведет ладонью по моей щеке.

— Что-то случилось, Ань?

— Нет, — отрицаю слишком резко, как отрицает вину грабитель, застигнутый на месте преступления, и тут же выдыхаю глухое «да», сдобренное пояснениями. — С любовницей Олега столкнулась.

Сдернув невидимый стоп-кран, я пересказываю Северскому нашу с Катей тупую беседу, и радуюсь, что Ванька тренируется в клубе и меня не слышит. Не слышит тех нелицеприятных эпитетов, которыми я награждаю наглую девицу. Пропускает проклятия, которыми я засыпаю мужа. И не получает очередного подтверждения тому, что на него наплевать собственному отцу.

По взмаху волшебной палочки из принцессы я превращаюсь в портового грузчика, но это ничуть не отталкивает Марка.

Он невесомо целует меня в макушку, поглаживает мои напряженные плечи и не спешит трогаться, пока я переживаю шторм.

— Каждой твари по паре. Она еще наплачется с твоим Олежей. А ты забей.

Утешает меня не слишком умело босс, но, как ни странно, это работает. Пружина внутри распрямляется, и я выталкиваю из головы кажущиеся теперь пылью глупости.

Куда важнее становятся губы Марка, скользящие вверх по шее. Его зубы, впивающиеся в мочку уха. И пальцы, стискивающие бедро.

— Ну что, пришла в себя?

— Ага.

Интересуется Северский с коварной ухмылкой и плавно трогается с места, чтобы отвезти меня в торговый центр на другом конце города. Пробежаться со мной по многочисленным бутикам, помочь выбрать для мамы горшочки для запекания и новый набор инструментов для отца и отстоять километровую очередь в кассу.

Мое настроение выправляется, когда мы сгружаем покупки в багажник, заезжаем за Ваней и забуриваемся в ближайшую пиццерию. Заказываем два цезаря с куриной грудкой, большущую пепперони и три молочных коктейля и занимаем Марли кусочками птицы, чтобы он ничего не учудил.

Правда, хороший настрой улетучивается так же стремительно, как появился, по мере того, как мы приближаемся к поселку городского типа, где живут мои родители.

Волнение жгучей лавой окатывает внутренности. Паника поселяется под кожей.

— Это моя мама — Мария Романовна. Папа — Николай Георгиевич. А это…

Тарабаню срывающимся голосом и закашливаюсь морозным воздухом, дерущим горло. К счастью, Северский заканчивает за меня.

— Марк. Анин жених.

Марк представляется четко, без намека на неконтролируемый тремор, и уверенно шагает вперед, увлекая меня за собой, до того, как мама отомрет и пригласит нас войти.

И если Северскому все дается легко, словно он здесь хозяин положения, то меня растаскивает на множество робких нерешительных Анечек. От липкого пота, струящегося по спине. От судорожно сокращающегося и ухающего в бездну желудка. И от прохладцы, с которой нас принимают родные.

Никто не спешит приветственно жать руку моему спутнику. Не торопится заключать его в распростертые пламенные объятья. И не горит желанием проявлять хваленное деревенское гостеприимство.

Мне самой приходится провести Марку небольшую экскурсию по дому. Показать ему свою старую комнату и ванную. И перевести дыхание у дверного косяка, пока Северский вальяжно споласкивает ладони.

Он размашистым движением вешает полотенце на крючок. Так же небрежно щелкает выключателем. И я уже намереваюсь отлепиться от деревянного короба и развернуться на пятках, когда Северский впечатывает мое тело в ближайшую стенку и упирается лбом мне в переносицу.

Не больно, но ощутимо сжимает запястье и сдирает корочку со старых ран.

— Тебе не обязательно быть маленькой испуганной девочкой, Аня.

— В смысле?

— В прямом. Из взрослой самодостаточной женщины ты превратилась в маленького испуганного котенка. И мне это ни хрена не нравится.