Глава 16

Марк

Поселок, в котором живут Анины родители, мне нравится. Ухоженные аккуратные домики, небольшие дворики, резные заборчики, как из старого доброго «Морозко».

Только вот родственники у Славиной совсем не сказочные.

Анин отец окидывает меня долгим изучающим взглядом, стоит мне вывалиться из автомобиля. Мать и вовсе недобро хмурится, как будто я не их дочку в гости привез, а осквернил святыню.

Только меня их предубеждение не волнует. Куда больше коробит панцирь, в который забирается Аня, пытаясь отгородиться от всего.

Сейчас она очень напоминает мне Дину. Так же пытается угодить, смотрит заискивающе и, кажется, теряет саму себя.

И это бесит меня настолько, что я хватаю ее за плечи и притискиваю к стене, надеясь вернуть своего бойкого администратора, от которого в восторге все наши суровые инспектора.

— Аня, это твоя жизнь. И ты вправе жить ее так, как тебе хочется. Слышишь?

— Да, но…

Я пытаюсь достучаться до закаменевшей девчонки, но все мои аргументы рассыпаются о невидимую броню. Негодование бурлит в крови гремучим коктейлем и грозит выплеснуться наружу.

Я держусь из последних сил, когда мы входим на кухню, и Аня принимается крутиться между плитой и столом, как неугомонная пчелка. Натирает чистые тарелки до скрипа, раскладывает столовые приборы на салфетки-треугольнички и боязливо прячет глаза.

Кожей чувствую, что взрыв неизбежен, и шумно таскаю ноздрями воздух, пока все рассаживаются на свои места и приступают к трапезе.

— Вы замечательно готовите, Мария Романовна. Гусь выше всяких похвал.

Я стараюсь сгладить воцарившуюся между нами и Аниными родичами неловкость, но мой комплимент не достигает нужного эффекта. Атмосфера все такая же напряженная.

И, если я планирую насладиться румяной птицей с золотистой корочкой, то Анина мать намеревается забросать меня вопросами.

— А чем вы занимаетесь, молодой человек?

Сухо интересуется Мария Романовна, надкусывая запеченное яблоко, и едва не давится им, стоит мне открыть рот.

— Боксом. Боями.

Сообщаю с показной беспечностью и делаю большой глоток узвара. В чем-чем, а в еде в этой семье знают толк. Нужно отдать должное.

— Кулаками, значит, машете?

Вклинивается в нашу беседу Анин отец и косится на меня так пренебрежительно, словно я, по меньшей мере, ограбил банк и оскорбил президента одновременно.

— Вообще-то Марк — бизнесмен. У него своя сеть спортивных клубов.

Неожиданно произносит Аня, вступаясь за меня, но ее замечание тонет во вновь разливающейся за столом тишине. Мария Романовна иронично хмыкает. Николай Георгиевич ожесточенно водит ножом по тарелке вместо гуся.

Я же тянусь за картофелем, приправленным маслом и укропом, и не жалуюсь на отсутствие аппетита.

От меня чужое пренебрежение отскакивает, как от слона дробина. А вот Ане кусок в горло не лезет. И мне это все не нравится настолько, что я ловлю ее ладонь и вожу по ней кончиками пальцев.

— Спасибо.

Шепчу с благодарностью и целую Славину нежно в висок, получая очередную порцию неодобрения. Судя по всему, подобные проявления чувств на людях здесь не в чести.

На этом сюрпризы не иссякают. Спустя пятнадцать минут к нам присоединяются Анина младшая сестра с супругом, и я быстро догадываюсь, кто нелюбимый ребенок в этой семье.

— Знакомьтесь, Ася — Анина сестра. Асенька у нас умница. Занимается наукой, работает над диссертацией, — Мария Романовна сообщает с такой гордостью, как будто Ася уже получила, как минимум, премию Пулитцера или Нобеля.

И у меня не получается держать язык за зубами.

— Не то что Аня, да?

— Да. Анна могла продолжить династию, а вместо этого кое-как окончила университет и зарыла талант в землю.

— Аня предпочла нормально зарабатывать, чтобы ни она, ни ее сын ни в чем не нуждались. Разве это плохо?

Парирую я, откровенно не понимая, что хорошего в том, чтобы писать никому не нужные статьи и перебиваться с сухарей на воду. Но моего мнения никто не разделяет.

Остаток обеда протекает так же холодно. И я выдыхаю с облегчением, когда посиделки подходят к концу, и мы встаем из-за стола. Ася с мужем перемещаются в гостиную вместе с Марией Романовной, Ванька отправляется выгуливать Марли, а я четко осознаю, что не вывезу еще один раунд нелепых разговоров слепого с глухим.

Так что цепляю Аню за запястье и выдаю безапелляционное.

— Одевайся.

— Зачем?

— Гулять пойдем.

К счастью, никто нас не останавливает. Славина торопливо ныряет в пальто и зашнуровывает ботинки. Я поправляю шарф у нее на шее и мягко выталкиваю на улицу.

Устраиваю ее ладошку у себя на локте и иду неторопливо, чтобы ей не приходилось ускорять шаг.

Погода во второй месяц зимы стоит чудесная. Снег звонко хрустит под подошвой, мороз щиплет щеки, редкие снежинки падают нам на волосы и сверкают.

Нам даже встречаются редкие прохожие. Улыбаются Ане радостно, приветствуют меня доброжелательно и напоминают о деревенском гостеприимстве.

Никто никуда не спешит, в отличие от шумной, вечно суетливой Москвы. И в этом определенно есть свой шарм.

— Я думал, что мои родичи с придурью. Но твои просто Аддамс, — озвучиваю то, что не дает покоя, и получаю нерешительное.

— На самом деле, они хорошие.

— Хорошие люди, Аня, не заставляют собственную дочь чувствовать себя не в своей тарелке.

— Родителей не выбирают.

— Зато выбирают, как себя с ними вести.

Я не оставляю попыток переубедить Славину, подыскивая еще с десяток аргументов, но отвлекаюсь на вибрирующий в кармане телефон.

— Все в порядке?

— Да.

Отвечаю после непродолжительной паузы и, смахнув уведомление, прячу мобильник обратно.

Если порядком можно назвать фото от Резниковой с очередным тестом с двумя полосками.

Подавив усталый вздох, я выпихиваю мысли о возможной беременности бывшей из головы, и сосредотачиваюсь на окружающем меня пейзаже.

Гуляем мы с Аней долго. Намеренно замедляемся у архитектурной группы из трех снеговиков, двух побольше и одного поменьше. Делаем селфи на фоне огромной разлапистой ели. И нагоняем Ваньку у небольшого склона, с которого с заливистым визгом съезжает местная детвора.

Кто-то на санках. Кто-то на ватрушках. Кто-то и вовсе на плотной картонке.

Веселье буквально пропитывает каждый сантиметр заснеженной горки, и мы невольно ему поддаемся. Берем у подростков постарше ярко-оранжевый и темно-красный надувные пончики в обмен на пару бирюзовых купюр и проводим одни из самых счастливых тридцати минут в жизни.

— У-а-а-а!

— Крутя-я-як!

Кричат наперебой Аня с Иваном, заходя на виражи по самой непредсказуемой траектории. Марли радостно носится у моих ног, а я не перестаю это все снимать. Вскоре телефон оказывается переполненным смешными видюшками, и я вручаю его Славиной, чтобы занять ее место и вспомнить, как клево мчаться навстречу ветру и, наехав на кочку, лететь прямиком в сугроб.

Нарезвившись вдоволь, мы возвращаемся в дом, из которого сбежали, румяные и взъерошенные. Заледеневший снег тает и струйками стекает по вискам, носу и подбородку, кровь приливает к щекам, а эйфория зашкаливает.

В этот момент хочется вытворить еще что-нибудь сумасшедшее, но запал гасит выплывающая на устроенный нами шум Мария Романовна. Она по очереди изучает каждого из нас и принимается отчитывать, словно нерадивых школьников.

— Аня, ну и о чем ты думала, когда позволила это безобразие? Вы хотите простудиться и загреметь в больницу с воспалением легких? Молодой человек, между прочим, двусторонняя пневмония — это совсем не смешно.

Заметив ухмылку, которую я пытаюсь безуспешно спрятать, вскидывается Анина мать и прожигает у меня во лбу невидимую дыру. Правда, я отказываюсь воспламеняться, так что Марии Романовне не остается ничего другого кроме, как обреченно махнуть на меня рукой и удалиться в гостиную.

Где ее ждут идеальная дочь и такой же безукоризненный зять, который никогда не скажет теще слова против.

— Если ты хотел настроить мою родню против, то поздравляю. Тебе это удалось с блеском, Северский.

Выдержав небольшую паузу, произносит Славина, только в ее голосе нет ни грамма осуждения, а на дне хитрых серо-голубых глаз пляшут самые настоящие черти.

Как будто все это время до нашей встречи она сама хотела выкинуть что-то бунтарское и осадить возомнившую себя истиной в последней инстанции мать, но была для этого слишком правильной девочкой.

— Залить сухой хворост бензином, а потом бросить туда подожженную спичку — вообще мое призвание.

Парирую я лукаво и первым избавляюсь от слегка промокших ботинок. А спустя десять минут Славина показывает мне свое убежище, куда мы перетаскиваем пару пледов, заварник с чаем, чашки и внушительную пиалу с солеными крендельками.

В маленькой комнатке под крышей на чердаке очень уютно и совсем не пыльно. Тут даже есть небольшая книжная полка с потертыми томиками Гоголя и Булгакова, ваза с засушенными ромашками на тумбочке и несколько фигурных свечей в форме лотоса.

Я изучаю нехитрое убранство долгим внимательным взглядом и вдруг обнаруживаю, что эта простота мне намного дороже столичного лоска и пафоса. По крайней мере, рождественский вечер вдали от стеклянных небоскребов и оживленных магистралей воспринимается, как подарок небес.

— Я часто убегала сюда в детстве. Когда получала четверку по иностранному языку или литературе. Когда с третьего раза не могла сдать на «отлично» нормативы по физкультуре, легко дававшиеся одноклассницам. Когда на медленный танец понравившийся мне мальчик пригласил сестру и пошел провожать ее до дома, а я стояла у стеночки, спрятав руки за спиной, и глотала соленые слезы.

Разоткровенничавшись, делится со мной Аня едва различимым шепотом, когда Ванька оккупирует старенький продавленный диван в углу и утыкается в планшет, отрешаясь от всего мира, а мы с ней утопаем в мягких креслах-мешках, укутываемся в клетчатые пледы и устремляем взоры в небольшое окно.

Там буря набирает обороты. Снег крупными хлопьями ложится на землю. И дико воет ветер.

Только у меня на душе тепло и спокойно. От того, что мои пальцы переплетаются с Аниными подрагивающими пальчиками, а за грудиной зреет потребность рассказать Славиной о том, что она совершенно особенная и о том, что парень, который ее не разглядел, просто дурак.