Глава 17

Аня

Руки Марка живут своей собственной жизнью, взбудораживая притихших бабочек внизу моего живота, и поселяют под кожей необычайное тепло.

Хоть Северский не говорит ничего такого, рядом с ним я чувствую себя, на удивление, важной и ценной. Наверное, потому что беспечный обычно босс сейчас очень внимательно прислушивается к каждому моему слову и пытается вникнуть в истоки моих детских комплексов.

— Именно с того момента началось ваше противостояние? С той дискотеки? Или раньше?

— Я никогда не соперничала с сестрой. Просто принимала тот факт, что все всегда выбирают ее, как данность. Ася с самого детства была более покладистой, талантливой, усидчивой. А я никогда недотягивала до нее. Не хватала с неба звезд.

Я шепчу тихо-тихо, чтобы не отвлекать залипшего в планшете сына, и понимаю, что освобождаюсь от застарелых обид с каждым слогом, каждым выдохом, каждой фразой.

Все эти ситуации, которые я многократно гоняла в мозгу и из-за которых не раз и не два плакала под одеялом, перестают иметь значение. Потому что Марк притискивает меня к себе, запутывается ловкими пальцами в волосах и говорит то, что я всю жизнь мечтала услышать.

— Ты исключительная, Аня. Необыкновенная. Не позволяй никому убеждать тебя в обратном.

Заверения Северского лечебным бальзамом проливаются на мою изрядно потрепанную самооценку, и мы еще какое-то время сидим молча, тесно прижавшись друг к другу. Наблюдаем за тем, как снег заметает двор, и каждый катаем свои мысли.

Спустя десять минут Марк перемещается на диван, потому что Ваньке не терпится что-то ему показать. А я спускаюсь вниз, чтобы наполнить опустевшую пиалу крендельками.

Я крадусь в кухню на цыпочках, надеясь избежать столкновения с членами семьи, но везение — явно не то, чем я могу похвастаться. Перешагнув через порог, я врезаюсь в маму, неуклюже балансирую и с титаническим трудом ловлю выскользнувшую из рук посудину.

Звонко чертыхаюсь, запоздало прикусываю язык и тут же получаю мамин неодобрительный взгляд.

— Аня! Следи за манерами!

— Ну куда мне! Я же не Ася, чтобы питаться радугой и какать бабочками.

На пару мгновений я ввергаю маму в ступор своей нарочитой язвительностью, но она быстро оправляется и подбородком указывает мне на кресло, намекая на необходимость беседы.

Смирившись с неизбежным, я быстро сдуваюсь, пораженная таким ярким и таким непривычным всплеском эмоций по отношению к самому родному человеку, и послушно усаживаюсь, поджав под себя ноги.

Я снова превращаюсь в маленькую робкую девочку, которую родители отчитывали за серьезные и не очень проступки на этой самой кухне, и методично веду обратный отсчет.

Три. Два. Один.

— Аня, этот молодой человек, он твой…?

— Начальник.

— И крупный бизнесмен, я так понимаю?

— Да.

Я киваю сосредоточенно и не понимаю, к чему ведет мама до тех пор, пока она не припечатывает меня жестким и безапелляционным.

— Тебе нужно с ним расстаться.

— Но почему?

— Потому что он все равно тебя бросит. Наиграется и забудет, как десяток, или сколько их там было, девиц до тебя. Ты невзрачная, Аня. Заурядная. Слишком простая. Ты и Олега-то не смогла удержать. Что говорить о твоем боссе? Он явно привык к чему-то более яркому и экзотичному.

Без лишних эмоций, расчетливо чеканит моя собственная мать и снова топит меня в едкой жгучей обиде.

Мне бы горделиво вздернуть подбородок и отбить подачу на ее сторону поля, выдав что-то язвительное и сухое. Но у меня на это нет ни запала, ни эмоций. Апатия опутывает конечности липкой паутиной, маска покладистой дочери слишком сильно прилипает к лицу.

Поэтому я высвобождаю ноги, притискиваю колени к груди и продолжаю сидеть в этом чертовом кресле, больно кусая губы.

Наверное, есть в моей позе и в моем стеклянном взгляде что-то пугающее, раз мама смягчается. Она подходит ко мне осторожно, как к маленькому дикому зверьку, и принимается рассеянно распутывать пряди моих волос, чтобы собрать их в увесистую рыхлую косу.

Выдыхает длинно, разламывая повисшую между нами тишину, и пытается немного выправить ситуацию.

— Анют, дочь, я ведь о тебе беспокоюсь. Хочу, как лучше. Был у меня такой, как твой Северский, когда-то на первом курсе. Сын состоятельных родителей, капитан хоккейной команды, красавец. Я год по нему страдала, когда он к другой ушел, пока твоего папу не встретила.

На пару мгновений я допускаю, что в маминой речи есть здравое зерно и ее поведение пропитано заботой обо мне. Правда, эффект от нее не длится долго. Зреющий внутри протест царапает ребра и заставляет меня отчаянно мотать головой.

— Не надо делать мне как лучше. Оставь, как было хорошо, — я цитирую разлетевшееся в народе двустишие и выталкиваю себя из кресла, распуская заплетенную мамой косу.

Не знаю, действую ли назло или мне просто нужно занять руки.

— Мам, я достаточно взрослая, чтобы самой решать, с кем строить отношения. Марк ничего плохого не сделал. Наоборот, приютил нас с Ванькой и копейки за свое гостеприимство не взял. А вы на него коситесь, как будто он у вас украл последнюю булку хлеба и любимое бабушкино колье. Прекратите, пожалуйста.

Я прошу достаточно настойчиво и выскальзываю из кухни, не дожидаясь ответа. Взлетаю на чердак, едва касаясь дощатых ступеней, и замираю от того, что сердце колотится где-то в горле.

Пока я безуспешно доставала крендельки и пикировалась с мамой, мои мужчины уснули и сейчас мирно сопят на диване. Ванькина голова покоится на сгибе локтя у Марка, Марли свернулся калачиком у них в ногах.

И столько в этой картине умиротворения, что я захлебываюсь щемящей нежностью и тихонько отступаю назад. Неслышно притворяю дверь, боясь потревожить эту идиллию, бесшумно скатываюсь по лестнице и мышкой ныряю в свою старую комнату, где уже расстелена постель.

Торопливо стаскиваю с себя одежду, падаю на кровать и натягиваю одеяло до самого подбородка, надеясь, что сестра не надумает заглянуть. Потому что еще одной душеспасительной беседы я банально не выдержу.

К счастью, никто не тревожит мой покой, и я, на удивление, быстро проваливаюсь в объятья Морфея. Там скатываюсь на санках с горки, запускаю в Северского снежком и громко смеюсь, когда с ближайшей елки на него грохается ворох снега. Так сильно на меня повлияло наше дневное приключение.

А утро встречает меня легким, словно перышко, прикосновением к щеке, и умопомрачительным ароматом только что сваренного кофе. Насыщенный запах растекается в воздухе и озорно щекочет ноздри.

Так что я разлепляю по очереди веки и обнаруживаю рядом довольного, словно мартовский кот, Марка. От него пахнет мятой и океанской свежестью, а еще у него на коленях тарелка с бутербродами, в один из которых Северский с аппетитом вгрызается.

— Ну что, кто ты сегодня? Злолушка, Храпунцель или Ну Лан?

Проглотив внушительных размеров сэндвич с куриной грудкой, помидором и сыром, ухмыляется Марк и отпивает капучино из большой кружки, предназначенной для нас двоих. А я забываю удивляться, откуда он знает названия карикатур на знаменитых диснеевских принцесс.

— Если мама снова попробует тебя уязвить, то буду Злолушкой.

Сообщаю Северскому воинственно, вызывая у него приглушенный удовлетворенный смешок, но так и не перевоплощаюсь в мегеру.

Потому что завтрак в кругу семьи проходит без особых эксцессов. Папа обсуждает с Марком погоду и вероятность попадания «Металлурга» в плей-офф. Мама уговаривает меня забрать половину мясного пирога с собой, потому что они его весь не съедят. А способная проспать до полудня Ася дрыхнет в своей спальне и не привлекает ничье внимание.

В общем, оставшийся с вчера негатив постепенно истаивает, хоть я продолжаю держаться настороже, и ближе к обеду мы сгружаем в багажник пару пакетов с лотками, потому что мама совершенно точно наготовила не на одну, пусть даже большую семью, а на целую роту солдат.

Вернувшись в столицу, мы тюленим целые выходные и не стремимся контактировать с окружающим миром. А в понедельник вливаемся в новую рабочую неделю, такие же дезориентированные и сонные, как вся страна.

Ванька неохотно грызет гранит науки в школе и восстанавливает похороненные под обломками праздников знания. Северский норовит уронить голову на руки и отрубиться прямо за рабочим столом. Даже Марли ленится и не играет с новым мячом.

Ну а я бегу в кофейню напротив за двумя порциями бодрости и врезаюсь там в Олега. Он ловит меня за запястье, хоть я и пытаюсь увернуться от столкновения, и оттесняет мою растерявшуюся тушку за дальний столик, лишая путей к отступлению.

Формально все еще муж смотрит на меня так проникновенно, что я невольно жду от него слов раскаяния и цветастых извинений. Но он не спешит оправдывать моих ожиданий. Подается вперед и едва не мажет своим носом по моему носу.

— Ань, суды — это долго и муторно. Давай решим все полюбовно. Подпишем мировую.