Глава 18

Марк

За выходные я отвыкаю от бешеного ритма и расслабляюсь настолько, что в первое рабочее утро хочется забить на все и никуда не выходить из дома. Уговорить Аню оставить Ивана дома, оформить доставку роллов и весь день смотреть какой-нибудь сериал.

Но трудовые будни и встречу с потенциальным инвестором никто не отменял, так что я соскребаю себя с кровати и вместе с такими же унылыми москвичами вливаюсь в автомобильный поток.

А в кабинете зеваю так душераздирающе, как будто готовлюсь проглотить слона, и едва не молюсь на Славину, когда она убегает в кафе напротив за кофе для нас двоих.

Бездумно смотрю на потухший десять минут назад монитор и отсчитываю еще пять минут прежде, чем начать беспокоиться.

И можно, конечно, списать Анино долгое отсутствие на очередь, образовавшуюся за таким необходимым сейчас напитком бодрости, но внутри что-то свербит.

Нехорошее предчувствие сворачивается змеиным клубком под ребрами и выталкивает меня на улицу, куда я вылетаю без куртки. Морозный ветер ударяет в лицо, сон как рукой снимает, и я вваливаюсь в кофейню уже другим человеком.

Деятельным. Энергичным. И способным разметать здесь все к чертям.

Потому что за дальним столиком я замечаю Аню с мужем и подозрительно быстро закипаю.

— О! Явление Христа народу.

Я оттесняю в сторону этого червяка, вздрагивающего от прикосновения моей ладони, ложащейся ему на плечо, и пробираюсь к Славиной. Хозяйским жестом заправляю прядь волос ей за ухо и беззастенчиво подцепляю несколько листков, усыпавших небольшой столик.

Вчитываюсь в первые строчки и моментально трансформируюсь в Халка.

По крайней мере, мои ноздри бешено раздуваются, а пальцы сжимаются в кулаки и непроизвольно сминают бумагу.

Была б моя воля, я б уже давно разобрал этого маминого сынка на запчасти.

— Это что, твою мать, такое? Да ты охренел, чувак?

Многочисленные посетители кофейни начинают с любопытством на нас оглядываться, только в это мгновение меня меньше всего волнует чужое мнение и мой собственный моральный облик.

Если Славин позволит себе какое-то кривое движение, я точно не сдержусь и закатаю его под ближайший плинтус.

— Забирай эту дичь и уматывай отсюда, пока ветер без камней.

Инстинкт самосохранения у этого слизняка все-таки есть. Трепыхнувшись от моего рыка, разрезающего пространство, он быстро сникает и бочком протискивается между столами, продолжая за нами наблюдать.

Я же поворачиваюсь всем корпусом к Ане и заключаю ее лицо в ладони. Бесконечно долго смотрю в подернувшиеся поволокой глаза и глажу подушечкой большого пальца точеную скулу.

— Я надеюсь, ты не планировала ЭТО подписывать?

Маты так и рвутся наружу, но я себя ограничиваю. С девчонки достаточно пришествия одного урода, чтобы еще я ее пугал.

— Нет. Нет, конечно. Что ты.

Аня яростно мотает головой, и я ощущаю, как постепенно меня отпускает. Мотор начинает работать более размерено, пульс снижается до нормальных величин, напряженные мышцы расслабляются.

Я больше не хочу убивать никого в радиусе ста метров, а вот крепкий кофе хочу до безумия. Снимаю крышку со стаканчика и делаю жадный глоток. Горячая жидкость обжигает стенки желудка и согревает.

Кайф.

— Тебя совсем нельзя оставлять одну. Украдут и потребуют выкуп. Хоть сигнализацию вешай.

— Марк! — Аня шутливо бьет меня кулачком в плечо и следом за мной отпивает американо.

— Что, Марк?

— Ты слишком большой собственник для холостяка. И для бабника.

— Эй, я вообще-то завязал.

Отодвинув стаканчик, я ловлю Анину ладонь и не больно прикусываю нежную кожу. Ну а после, затарившись еще дозой кофеина и круассанами, мы возвращаемся в клуб.

Я помогаю Ане снять пальто, дожидаюсь, пока она займет рабочее место, и подаюсь вперед, упираясь локтями в стойку.

— Мне нужно отъехать. Никуда не уходи, пока я не вернусь. Если что — звони.

Я выматываюсь из здания на первой космической, потому что внутри кипит потребность действовать, и прыгаю за руль. Встреваю в пробку на Тверской и проклинаю все и всех подряд.

Коммунальщиков, чистящих снег. Нерасторопных водил, зевающих на светофоре. И гребанный понедельник.

Спустя час я прикатываю в контору к брату, но его там нет. Разочарование разливается ядом по венам и травит кровь. Конечно, я бы лучше переговорил с Гордеем, но он сейчас недоступен, так что за неимением лучшего приходится выяснять у пассии брата местонахождение его партнера и перехватывать Платонова на полпути к клубу.

Роман обедает в японском ресторанчике, и я решаю к нему присоединиться. Тем более что со всеми этими хаотичными перемещениями и бурлящим до сих пор адреналином у меня разыгрывается волчий аппетит.

Я нагло приземляюсь напротив Платонова, заказываю том-ям и лапшу с курицей и только потом протягиваю ладонь для рукопожатия.

— Здорово.

— Привет, Марк. Каким ветром?

— Попутным. Исключительно попутным.

Ромыч отвлекается от тарелки и изучает меня пытливым взглядом. Его кожу золотит ровный бронзовый загар, на шее появилась новая татуировка. И я непроизвольно задумываюсь о том, что было бы неплохо рвануть куда-нибудь на Шри-Ланку или в Тай вместо того, чтобы разгребать весь этот геморрой.

— Давай. Жги уже.

Поторапливает меня Платон, и я достаточно подробно обрисовываю ему Анину ситуацию. Далекий от юридических премудростей, я рассчитываю, что Роман сможет дать дельный совет, но он лишь скептически хмурится и резко развеивает построенные мной воздушные замки.

— Мне, конечно, нужно сначала посмотреть бумаги. Вникнуть. Но боюсь, что ситуация патовая. Хата оформлена не на мудака, на его мать. Оспорить ту сделку? Сомнительно.

Выслушиваю это все, скривившись, как будто заглатываю разом несколько долек кислющего лимона, и четко осознаю, что легкой прогулки не будет. Судя по всему, Славин сыграл на опережение до заключения брака и подстраховался.

В это мгновение отвращение к Аниному мужу достигает небывалых высот. Это каким нужно быть ублюдком, чтобы оставить собственного сына ни с чем в случае развода?

— Законченным, Север. Законченным.

Забывшись, я озвучиваю риторический вопрос вслух и отставляю тарелку с недоеденной лапшой в сторону. Кусок больше не лезет в горло, причин, чтобы продолжать светскую беседу с Платоновым, нет.

Поэтому я подзываю официантку, закрываю счет и благодарю Романа за то, что он уделил мне время. А на улице свежо, морозно и по-прежнему огромными хлопьями валит снег, словно январь решил выдать двухмесячную норму осадков.

Прочесав пятерней шевелюру, я ныряю в свой «Камаро», постукиваю пальцами по оплетке руля и бездумно пялюсь на приборную доску. Мимо торопливо пробегают случайные прохожие.

Нахохлившаяся, будто воробей, студентка с двумя французскими косами прячет нос в большой серый шарф и любовно прижимает к груди пухлую папку. Полная дама в красном пальто и фетровой шляпке тащит куда-то упирающуюся всеми лапами собачонку — несчастного йоркшира в комбинезоне. Разрумянившаяся стайка школьников играет в снежки и оглашает окрестности звонкими возгласами.

И только я никуда не спешу. Катаю так и эдак тупиковый расклад и дергаюсь, когда телефон разражается трелью.

Резникова…

Карина — последний человек, которого я хотел бы сейчас слышать. Но не могу же я теряться от нее вечно.

Вдох. Выдох. Притушенное негодование. И прохладное.

— Алло.

— Марк, ну наконец-то, — щебечет Резникова на том конце провода так беспечно, как будто мы не расставались, и я не выставлял ее за дверь. — Нам нужно поговорить, Северский.

Банальная фраза ввинчивается в барабанные перепонки и вызывает у меня легкую ухмылку. Наверное, нам с Кариной и, правда, нужно встретиться и расставить все точки над i.

Чтобы она прекратила атаковать мой мобильник и усекла, что у нас с ней нет будущего. Чтобы я убедился, что ее трюк с беременностью обычная лажа и перестал париться по этому поводу.

— Окей. Где ты сейчас? Скинь геолокацию.

Наверное, я сильно удивляю Резникову внезапным согласием, раз она замолкает на добрые полминуты и только потом выдавливает ошарашенное «хорошо» и присылает мне координаты.

К колоритному ресторану русской кухни, который так любят мои предки, я подъезжаю спустя полчаса, сообщаю улыбчивой хостес, что меня ждут, и поднимаюсь вместе с ней на второй этаж.

Интерьер здесь аутентичный. Но я не могу как следует насладиться ни богатыми люстрами, ни старинными часами, ни массивными шкафами из красного дерева с книгами на полках. Я мечтаю скорее закрыть повисший гештальт и навсегда сжечь когда-то соединявшие нас с Резниковой мосты.

— Привет!

Кокетливо взбив идеально уложенные локоны, Карина приподнимается, чтобы меня поцеловать, но я лишь качаю головой и останавливаю ее жестом.

Она принимает мою отстраненность с достоинством в отличие от того раза, когда с упоением громила мой кабинет, и чинно складывает ладони на коленях.

Но я не обманываюсь неизвестно откуда появившейся кротостью. Выразительно выгибаю бровь и начинаю разговор, который не обещает быть приятным.

— Карин, давай сразу к делу, — мельком оценив ее более скромный, чем обычно макияж, я скептически хмыкаю и черство прибиваю ее откровением. — Мне осточертели фотки тестов, которые ты постоянно мне шлешь. Это не смешно, не прикольно и ни хрена не остроумно. Пора завязывать с этим дешевым фарсом.

Я надеюсь, что в моих интонациях достаточно стальных нот, чтобы Резникова впечатлилась. Но она словно пропускает мою тираду мимо ушей и беззащитно хлопает ресницами, играя в пай-девочку.

Уязвимо кусает нижнюю губу. Теребит белоснежную салфетку. И даже выдавливает из себя несколько слезинок, стремительно переполняющих чашу моего терпения.

— Карина! — гаркаю я так, что идущая мимо официантка едва не опрокидывает с подноса оливье, и с силой шарахаю кулаком по столу.

Но мою собеседницу сегодня, похоже, не сможет смутить никто. Ни Зевс-громовержец со сверкающими молниями. Ни владыка подземного царства Аид с трехглавым цербером. Ни мрачная Геката с острым кинжалом.

Резникова от моего окрика даже не вздрагивает. Смотрит мне в глаза пристально и повторяет утверждение, от которого я снова зверею.

— Я не шучу, Марк. И не обманываю тебя. Я, действительно, беременна.

— Пусть так. Значит, ты готова поехать в клинику, которую выберу я, и там сдать анализы?

— Готова.

Отвечает твердо Карина, гордо вздергивая подбородок, и я стопорюсь. Впервые допускаю мысль, что сказанное ею может оказаться правдой, и стремительно угрюмею.

Не представляю себя ни с пеленками, ни с распашонками, ни с погремушками. Не вижу себя у плиты, помешивающего кашу с молоком. И, как сильно ни напрягаю фантазию, я не могу вообразить себя ночью у детской кроватки, укачивающего мальца глупо агукающего.

Вся эта ситуация отдает катастрофическим сюром и никак не укладывается в мою систему координат. Так что единственное, что я способен из себя вытолкать, это сиплый ультиматум.

— Пока твоя беременность не подтвердится, никто не должен ни о чем знать. Тем более, мои родители.