Глава 20

Марк

Тихо так. Уютно. Умиротворяюще.

Анины ладошки приклеены к моему животу. Чуть вздернутый аккуратный носик упирается мне между лопаток. Ровное дыхание греет кожу.

Я никогда раньше не испытывал подобного кайфа от пробуждения в постели с девушкой. В те редкие разы, когда мне не удавалось выдворить пассию из квартиры или вовремя сбежать из отеля, я торопливо скидывал с себя чужие руки и мгновенно шел в ванную смывать с себя следы от инородных прикосновений. А после растворялся в предрассветном мареве, стирая ненужные контакты.

Сейчас же боюсь пошевелиться, лишь бы не нарушить хрупкую гармонию, воцарившуюся между нами.

— Пора вставать, да? Доброе утро.

Спустя десять минут сонно бормочет Аня и осторожно отдергивает пальчики от моего пресса, словно обжигается о раскаленную печку. Лихорадочно выскальзывает из постели, словно опасается, чтобы Ванька нас не застал, и выбегает из спальни, скрываясь в недрах коридора.

Я же разминаю затекшие мышцы и буравлю расфокусированным взглядом стену. Возвращаюсь к событиям вчерашнего дня и недовольно морщусь.

Как сильно меня манит Славина, так же мощно отталкивает Резникова. Только я не могу вычеркнуть ее из уравнения до тех пор, пока не удостоверюсь, что она не носит под сердцем моего сына или дочь.

Зациклившись на предстоящей встрече, я апатично тру виски, проглатываю завтрак на автопилоте и отвожу сначала Ивана в школу, а потом Аню в клуб. Мельком проверяю инструкторов, благо они пашут на совесть и не нуждаются в моем дополнительном контроле, и снова приклеиваюсь к стойке, залипая на своем администраторе.

Меня тянет к этой девчонке, как железяку к гигантскому космическому магниту. Как голодного котяру — к пиале со сметаной или сосискам. Как страдающего жаждой путника — к оазису.

Я, как дурак, переминаюсь с ноги на ногу и пристально изучаю ямочку за Аниной ключицей. Выбиваю ее образ у себя на подкорке и нехотя разбиваю тишину.

— Анют, я отскочу. К обеду вернусь. Что тебе взять?

— Давай лапшу с креветками. А ты что будешь?

— И я лапшу.

Мы обмениваемся ничего не значащими фразами, а за грудиной у меня вихрь закручивается. Буйно тарабанит по ребрам. Расшатывает.

И я, было, открываю рот, чтобы честно признаться Ане, куда на самом деле еду, но вовремя одергиваю себя. Прикусываю язык до того, как лишние фразы вылетят наружу и разрушат призрачную идиллию, и малодушно даю себе отсрочку.

Целую Славину жадно и рвано, наверняка пугая ее своим внезапным напором, и выметаюсь из клуба так же стремительно. Чтобы спустя полчаса парковаться у комплекса премиального класса с личным зеленым садом и солярием, где проживает Резникова.

Избалованная, она заставляет меня прождать пятнадцать минут прежде, чем спуститься, и вряд ли догадывается о том, что будит во мне зверя. И что всего пара секунд отделяет ее от того, чтобы я психанул и послал ее к чертям в ад.

— Я не извозчик, и не твой личный водитель, Карина. Если ты еще раз позволишь себе опоздать, я развернусь и уеду. И чхать мне, как ты будешь добираться до клиники. Ясно?

— Извини меня, пожалуйста. Я просто хотела быть красивой. Для тебя, — Резникова намеренно выделяет последние два слова игривым тоном, а я жалею, что не вызвал для нее такси.

Так стремился все проконтролировать.

— Это лишнее. Пристегнись.

Бросаю ей коротко и медленно выруливаю на шоссе. Управляю тачкой надежно и аккуратно, хоть бурлящий в крови адреналин и требует вдавить педаль газа в пол и положить стрелку, и злюсь на себя за то, что когда-то связался с этой пустоголовой куклой.

Дорога до медицинского центра, в котором я уверен на все сто процентов, не занимает много времени. И я не утруждаю себя разговором. Молча подаю Карине руку, вспоминая, что я все-таки джентльмен, а не какое-нибудь неотесанное хамло, и торопливо подталкиваю ее к ступенькам.

— Резникова. На десять утра.

Цежу сквозь зубы исполнительной девчонке с двумя косичками, как у Уэнсдей, на ресепшне, подцепляю приготовленную заблаговременно карту и вместе с Резниковой вваливаюсь в кабинет для забора крови.

— Котик, я ценю твою заботу. Но, может, ты подождешь меня в коридоре? — жеманно тянет Карина, на что я лишь отрицательно мотаю головой и жестом указываю на стул.

— Садись.

Заработная плата в этой клинике приличная, и персонал держится за свое место руками и ногами и не станет менять образцы даже под страхом смертной казни. Но я хочу исключить даже малейшую вероятность ошибки, поэтому внимательно слежу за тем, как медсестра достает сначала жгут, а потом шприц, и куда после прячет пробирку.

— Анализы будут готовы завтра. Мы вам позвоним.

— Благодарю.

Ненадолго задержавшись у стойки администратора, сдаю карту и еще раз проверяю указанные контакты. А спустя пять минут уже завожу двигатель и включаю обогрев сидений и порчу чересчур радужное настроение Резниковой.

— Я хочу, чтобы ты уяснила пару моментов. Даже если беременность подтвердится, это не гарантия, что ребенок от меня.

— Но…

— Никаких «но». Когда позволит срок, мы сделаем тест ДНК. Там, где я сочту нужным. Когда сочту нужным. Я не брошу сына или дочь, кто там родится, если в них течет моя кровь. Буду поддерживать материально, воспитывать. Но это не сделает нас семьей. Я не женюсь на тебе, Карина. Ни при каком раскладе.

— Но я думала…

— У меня есть невеста. И твое положение ничего не меняет.

Я проговариваю каждую букву максимально четко, чтобы у моей спутницы разбились розовые очки, и не осталось никаких иллюзий насчет нашего союза. Ничто не заставит меня наступить себе на горло и надеть Резниковой на палец кольцо.

В конце концов, мы живем в двадцать первом веке, и залет не та причина, из-за которой стоит калечить несколько судеб.

От понимания того, что я не прогнусь, улыбка сползает с лица Карины так же стремительно, как растекается тушь под обильным дождем. Пухлые губы мелко дрожат так, как будто она собирается закатить мне истерику прямо во время движения по загруженной трассе. А тонкие пальцы с темно-вишневыми ногтями такой жуткой длины, что с ними не то что готовить — жить неудобно, вонзаются в подлокотник.

Но меня этот спектакль не впечатляет никоим образом. Я сосредоточенно смотрю на дорогу, не отвлекаясь на то, чтобы достать для Резниковой платок, и радуюсь тому, что в плотном автомобильном потоке образуется просвет, в который мне удается юркнуть.

— Моя семья будет в шоке, когда выяснится, что я стану матерью-одиночкой. Папа просто с ума сойдет! — продолжает канючить Карина, размазывая влагу по щекам, но я упорно давлю ростки жалости, грозящие распуститься.

— У тебя достаточно времени, чтобы придумать, как лучше преподнести им эту новость.

Несмотря на то, что я не выношу женских слез и частенько уступаю в мелочах, стоит маме или сестре только всхлипнуть, в этот раз я остаюсь непреклонным. Высаживаю Резникову у нужного подъезда и бросаю в приоткрытое окно.

— Я позвоню тебе завтра, как сообщат результаты анализов.

— Я и так знаю, что беременна!

Надсадно выкрикивает Карина, громко шваркая дверью, и привлекает внимание прогуливающихся старушек в одинаковых молочно-белых пальто. Бабульки укоризненно вздыхают и окидывают меня осуждающим взглядом, я же криво ухмыляюсь и окончательно себя демонизирую.

— Холодильником так дома хлопать будешь. В следующий раз выставлю тебе счет на ремонт авто.

С места я срываюсь с пробуксовкой, пропуская мимо ушей возмущенное перешептывание, и клятвенно обещаю себе свести общение с бывшей до минимума.

Никаких совместных поездок в клинику. Никаких дружеских обедов в кафе или походов в аптеку.

Только такси, только доставка, только хардкор.

Стиснув руль до ломоты в пальцах, я мчу до следующего пункта своего маршрута, но и там меня ждет сюрприз. Ванька не спешит сбегать со школьного крыльца и запрыгивать в машину. Он нерешительно мнется на ступеньках, то и дело поправляет сползающий с плеча рюкзак и без конца теребит шапку.

— Что случилось, чемпион?

— Кажется, у нас проблемы, — негромко произносит Анин сын и старательно отводит глаза.

Мне же приходится присаживаться на корточки и ловить его за подбородок, чтобы установить зрительный контакт.

Наш молчаливый диалог длится недолго, и я первым нарушаю установившуюся тягостную тишину.

— Рассказывай.

— Родителей вызывают к директору.

— Почему?

— Подрался.

Зафиксировав Ванькино признание, я первым делом изучаю его скулы, лоб, нос. Надолго прикипаю к небольшим кулачкам, не обнаруживаю на костяшках ссадин и удовлетворенно хмыкаю.

— Тренировки пошли на пользу, получается? Ладно, Рембо, веди давай в учительскую.

Не получив логичной, в общем-то, взбучки, Иван шумно выдыхает и косится на меня с такой надеждой, что у меня что-то надламывается внутри, и грудь затапливает лавиной непрошеной нежности.

Я узнаю в мальце себя и хочу защитить его от всего мира, как защищал меня когда-то Гордей. В детстве я тоже был импульсивным и вспыльчивым, постоянно встревал в какие-то передряги и порой возвращался домой с бланшем на пол лица.

Воротник моей рубашки частенько был порван, манжеты испачканы, но старший брат всегда прикрывал меня перед мамой, а потом отлавливал за углом школы моих обидчиков и объяснял, что Северских трогать нельзя — себе дороже.

Окунувшись в прошлое, я украдкой улыбаюсь воспоминаниям и мягко похлопываю Ваньку по спине.

— Не дрейфь. Все разрулим.

Взбодрившись, Иван первым ныряет в недра школы и провожает меня до длинного кабинета с темно-зелеными стенами, внутри которого царит форменная вакханалия.

На стуле по центру, запрокинув голову, сидит белобрысый пацан. Из его носа хлещет кровь. А вокруг него, словно курицы-наседки, носятся учителя. Кто с нашатырем. Кто с ватой. Кто с водой.

Гвалта море. А вот толку ноль.

— По-хорошему нужно дать крови стечь. Прижать крылья носа к перегородке и подождать. Если есть лед, можно приложить его к нёбу.

Оброненные мной элементарные рекомендации производят эффект разорвавшегося снаряда. Все присутствующие моментально замолкают и, как по команде, поворачиваются ко мне.

Первой отмирает, судя по всему, директор — грузная женщина с квадратными очками в тонкой оправе с высоким рыхлым пучком на затылке. Она жадно глотает воздух, как угодившая на берег рыба, и некультурно тычет в меня пальцем.

— Вы?

— Я. А, что, собственно, я?

— Отец Ивана?

— Да.

— Да по вашему сыну инспекция по делам несовершеннолетних плачет! Хулиганье! Шпана!

Разоряется эта неуравновешенная дама, а я отстраненно отмечаю, что количество истеричек на квадратный метр сегодня зашкаливает, и лишь крепче прижимаю к себе Ваньку, отрубая.

— Будьте добры, сбавьте обороты, пожалуйста, и внятно объясните, что здесь произошло.

— Иван избил одноклассника, — споткнувшись о мой невозмутимый тон, гораздо тише сообщает директриса и всплескивает пухлыми руками. Я же продолжаю гнуть выбранную линию поведения.

— Должна же быть какая-то причина?

Спрашиваю резонно, а спустя каких-то пару секунд в учительскую влетает эта самая «причина». Светловолосая девчушка с двумя тугими косичками и огромными глазами василькового цвета встает перед нами и упирает руки в бока, прямо как взрослая.

— Не наказывайте Ваню, пожалуйста. Колька меня обзывал, а Ваня заступился.

Как это часто бывает, «хулиганье» и «шпана» в мгновение ока превращается в благородного рыцаря. Претензии сходят на «нет», а извинений я и не требую.

Под шумок, пока учителя с пристрастием допрашивают Златовласку, я незаметно выталкиваю Ваньку в коридор, шутливо растрепываю его шевелюру и ловлю себя на нескольких мыслях.

На том, что биологический отец Ивана все-таки законченный урод, раз он ни разу не появился в школе и его здесь никто не знает в лицо. На том, что из-за женщин все войны и беды на земле. И на том, что я бы с большим удовольствием променял гемор с Каринкиной беременностью на проблемы с чьим-то расквашенным носом.

— Марк, а давай маме про драку не будем рассказывать? Пожалуйста!

Загоняет Ванька, оказываясь на пассажирском сидении, и такие умилительные глаза делает, что я долго колеблюсь. Завожу мотор, медленно выкатываюсь с территории школы и настойчиво напоминаю себе, что из нас двоих я взрослый и должен вести себя по-взрослому.

— Тайное всегда становится явным. А маму обманывать нехорошо, — выдаю я назидательно и слышу тихий разочарованный вздох. — Но я тебя прикрою. Не вешай нос.

Объяснение с Аней я, действительно, беру на себя, как и обещал. Поначалу она хмурится, но постепенно складочка у нее на лбу разглаживается. По мере того, как я задвигаю про рыцарство и смелость, уголки ее губ тянутся вверх.

Явно гордость за своего сына испытывает. Да и я от нее не отстаю.

— Хороший у тебя пацан растет. Ровный. Ты его не ругай сильно. Он правильно поступил.