Глава 10

Аня

Лицо мужа, застывшее восковой маской, накрепко врезается в память и немного поднимает пострадавшую самооценку.

Сейчас мною движет не жажда мести, а скорее желание восстановить собственный статус-кво. Доказать даже не миру — самой себе, что я заслуживаю лучшего.

Имею право веселиться на полную катушку. Зажигать в центре танцпола, привлекая к себе чуть больше внимания, чем обычно. И принимать из рук вышколенного официанта с безупречной осанкой и такой же идеально отутюженной белой рубашкой бокал с шампанским.

Неторопливо цедить благородный напиток. Наслаждаться игривыми пузырьками, покалывающими нёбо. И рассматривать фотографии, которые Дина прислала на телефон Марку пару минут назад.

На самом деле, в его мессенджере целая громада снимков. Ванька вместе со светловолосой девчушкой, как две капли воды похожей на Дину, несутся за Марли по длинному коридору.

Ванька с той же девчушкой сидят на небольшой уютной кухне и пьют чай с оладушками вприкуску с клубничным вареньем. Виснут на Дине, о чем-то ее уговаривая. Строят шалаш из одеял и подушек. И, наконец, сладко сопят на той постели, где еще недавно сооружали импровизированный вигвам.

«Дети набегались и спят. Давай не будем их будить? Пусть Ванечка остается у нас до утра».

Просит Дина в сообщении, и мне чудится, что за простыми фразами кроется что-то еще. Потаенное. Невысказанное.

Но я не успеваю довести мимолетную мысль до логического конца, потому что отвлекаюсь на Марка. Он невесомо мажет пальцами по моему запястью и что-то говорит.

Но я не могу разобрать, что именно, потому что в эту секунду слишком занята разглядыванием его острого упрямого подбородка и точеных скул.

— А? — переспрашиваю я неуклюже и краснею от затапливающего каждую клеточку моего тела смущения.

Мне кажется, что Северский видит меня насквозь. Считывает малейшую мою эмоцию. Поэтому ухмыляется так озорно и многозначительно.

— Что думаешь, Ань? Оставим Ваньку у Дины до утра? Зачем тащить его куда-то среди ночи?

В первые пару мгновений, когда Марк озвучивает свое предложение, «я-же-мать» во мне бунтует и противится, требуя забрать ребенка у посторонней, в общем-то, женщины.

И мне приходится несколько раз глубоко вдохнуть и так же длинно выдохнуть, чтобы прогнать ее и призвать на помощь здравомыслящую личность.

Ведь в том, чтобы поднимать сына с постели посреди ночи, действительно, нет никакой необходимости, если отбросить мой чрезмерный контроль, с которым я отчаянно пытаюсь бороться.

— Славина, отомри. И прекращай так сильно париться. У моей сестры дар, вся семья об этом знает. Дети к ней тянутся. Им там точно не будет скучно.

Произносит Марк, поглаживая тыльную сторону моей ладони, и запускает по коже электрические импульсы. Тревоги улетучиваются, как предрассветный туман. Сомнения испаряются. И я решаю нырнуть с головой в омут.

Расслабиться на полную катушку. Оторваться, как будто я завидная тусовщица-студентка, а не серьезная строгая мать. И забыть о неурядицах, которые на меня свалились.

— Хорошо. Ты прав. Пусть отдыхают.

Соглашаюсь с Северским, утаскивая с его тарелки рулетик из баклажана с ореховой начинкой, и снова возвращаюсь на танцпол. Сливаюсь с мелодией, будоражащей кровь, и вспоминаю занятия по стрип-пластике и дансхоллу, на которые бегала в промежутках между парами и подработкой.

В это мгновение мне снова девятнадцать. У меня глаза горят ведьмовским блеском. Румянец заливает щеки. Ресурсы организма не ограничены. Лимитов нет.

Я могу всю ночь размешивать за барной стойкой коктейли и ни разу не ошибиться с рецептом. Потом несколько часов защищать курсовую у самого нудного, самого вредного препода, по чьему предмету у студентов всегда гора пересдач. А после бежать в танцевальный класс через дорогу от универа и с кипучим азартом разучивать новые связки.

И так по кругу. Семь дней в неделю с один перерывом на отсыпной. Четыре недели в месяц.

Отмотав время назад, я полностью отдаюсь оглушительным бойким битам и, судя по всему, перебарщиваю с энтузиазмом. Напарываюсь на темнеющий взгляд Марка и воспламеняюсь от кончиков пальцев ног до самой макушки, несмотря на разделяющие нас метры.

Во рту резко пересыхает. Волоски на коже встают дыбом. И я торопливо ретируюсь из общего зала до того, как произойдет детонация.

Проскальзываю в туалет. Опускаю ладони под ледяные струи. И изумленно изучаю собственное отражение в зеркале с тяжелой бронзовой рамой.

— Эта чертовка с безумными глазами совсем на меня не похожу.

Подавившись воздухом, я сипло выдавливаю из себя и слышу заливистый хохот за спиной. Это Митина одной рукой придерживает свою огромную юбку, в второй вытирает выступившие от смеха слезы.

— Ну Славина! Ну удивила!

— Что?

— В школе такой серой мышкой была. Скромная. Правильная. Уроки зубрила, пока мы отвертку за гаражами пили и на дискотеках зажимались. А теперь. Ты только посмотри. Такого мужика захомутала.

— Какого?

— Офигенского! За ним пол-Москвы охотится, а ты тут ресничками хлопаешь. Беги давай обратно, пока не увели.

Хихикнув, Танька напористо выталкивает меня в коридор и ни слова не говорит про Олега, как будто он в принципе отсутствовал, как факт моей биографии.

Она не касается ни его измены, ни его любовницы, ни того, как мы будем делить имущество и детей. И я безмерно благодарна Марку, что он, пусть и непроизвольно, переместил фокус на себя.

— Аня, это что, твою мать, такое?

На полпути к залу, где гости стараются не уронить пирамидку из рюмок в каком-то глупом конкурсе, меня ловит Олег. Бесцеремонно хватает за запястье и оттаскивает в сторону, как будто не потерял право так со мной обращаться.

Дышит шумно. Скользит взглядом по моему новому платью, которое мы купили с Марком. Останавливается на помолвочном кольце, которое заменило обручальное, и хмурится.

— Аня, это правда?

— Что правда?

— Что ты давно мне изменяешь.

— Да.

Не знаю, когда я научилась так виртуозно врать, но ответ легко слетает с моих губ и падает между нами со Славиным не то что булыжником — гранитной глыбой.

Холод пробегает по моим лодыжкам, затянутым в капроновые чулки. Изморозь катится вдоль позвоночника и леденит тело. И я впервые смотрю на собственного супруга без розовых очков, потому что они разбились стеклами внутрь и поранили меня до крови.

Потому что даже тогда, когда я тащила чемодан по мерзлому снегу и глотала слезы, я пыталась придумать самую фантастическую причину измены и хоть как-то обелить Олега.

Теперь в этом нет никакой нужды. Я вижу его нутро насквозь, и оно мне определенно не нравится.

Прогнившее. Гадкое. Мерзкое.

— Ну и на хрена ты устроила этот спектакль? Строила из себя оскорбленную невинность, а сама крутила денежным мешком.

— Марк не…

— Да, да, конечно. Дело не в бабле, а в его широкой душе. Не думал, что ты такая мразь.

Захлебываясь ядом, Олег выплевывает мне в лицо, а я рефлекторно прикрываю веки. Кожу нестерпимо жжет от подступающих слез, обида выжигает внутри дыру, размером с бермудский треугольник, и я желаю мужу отправиться вместе с его Катенькой прямиком в ад.

Наверное, мои мысли слишком материальны, потому что карма настигает его мгновенно.

Спустя едва ли больше, чем пять секунд слышится глухой хлопок, как будто кто-то выбил пыль из старого потертого бабушкиного ковра. За ним следует подозрительный треск. А потом льется такой трехэтажный мат, которому могут позавидовать пьяные палубные матросы.

— Ань, с тобой все в порядке?

Ставший за какие-то пару дней почти родным голос шефа продирается ко мне сквозь плотную дымку и наполняется нотками неподдельной тревоги. Он задевает потаенные струны души, отчего те начинают мелодично звенеть, и вынуждает меня ошеломленно распахивать глаза.

Чтобы зафиксировать картину, которая небрежными мазками отпечатывается на подкорке моего сознания.

Олег сидит на полу, неуклюже расставив ноги, и зажимает двумя пальцами переносицу. Правда кровь все равно стекает по его подбородку и пропитывает ткань кипенно-белой рубашки, которую совсем недавно заботливо наглаживала Катерина.

— Я… все нормально.

— Точно?

— Точно.

Я чеканю твердо и срываюсь с места, врезаясь в Марка. Утыкаюсь носом в его рельефную грудь и ловлю отголоски его дрожи.

Внешне — он несгибаемая горная порода. Но легкий тремор, поселившийся на кончиках пальцев, выдает его с головой.

Ему не наплевать на оскорбления, которыми меня щедро осыпал Олег, как сильно Северский не пытался бы показать иное.

Или это просто я рисую в воображении образ благородного рыцаря, потому что мне до безумия хочется верить во что-то хорошее в этом мире. В то, что в нем остались настоящие мужчины, способные на поступки с большой буквы. В то, что зло будет наказано, а добро обязательно победит.

— За меня еще никто никогда не заступался, — признаюсь я Марку, переходя на осипший шепот, и получаю полный недоверия взгляд.

Правда, Северский не спешит меня разоблачать. Он заправляет непослушный локон мне за ухо, поправляет сползшую с плеча бретельку и, смахнув с платья несуществующие пылинки, философски замечает.

— Все когда-то бывает в первый раз.

На этом мы оставляем Олега и дальше протирать штанами пол, а сами возвращаемся в гущу праздника. Марк предлагает по-тихому смыться, если меня вышиб из колеи этот инцидент, но я хочу сполна насладиться своим законным выходным.

В конце концов, когда еще мне посчастливится погулять на свадьбе?

Еще раз убедившись, что у Вани все хорошо, я снова отпускаю тормоза и чуть ли не залпом выпиваю несколько коктейлей. Мне срочно нужно затушить разворошенное пепелище за грудиной и вернуть волшебную эйфорию.

И пусть я буду жалеть, что позволила себе лишнего, но все это будет только завтра. Сегодня же я буду произносить самые искрометные тосты, танцевать до упада и флиртовать с Северским, забыв о том, что нас с ним связывает фиктивная сделка и что он мой босс.

Твердо вознамерившись оставить этот день в памяти, я выполняю все намеченное и даже больше.

Выигрываю в трех конкурсах и получаю бутылку шампанского, лотерейный билет и скидку в пиццерию. Зарабатываю звание самой зажигательной гостьи. И оказываюсь в толпе незамужних девчонок, готовящихся ловить букет невесты.

— Но я же замужем! Мне нельзя.

— Ты разводишься.

Строго отрезает Митина, и мои дальнейшие возражения тонут в гвалте и улюлюканье. А уже в следующую секунду мне в руке приземляются нежные чайные розы, перевязанные изумрудной атласной лентой, и Танька принимается меня поздравлять.

Все остальное проносится перед моим взором, как в сизом тумане. Марк, кажется, добывает подвязку, или за что там положено бороться холостым парням. Срывает с моих губ поцелуй и заталкивает мое несопротивляющееся тело в машину.

Дорога быстро меня убаюкивает. И последнее, что я помню — это крепкие заботливые ладони, стягивающие с меня платье и подтыкающее одеяло.

А вот наутро я просыпаюсь в одной постели с Северским и буквально сгораю от стыда.