20 глава

– Надежда –

Вернуться в родной город, который за короткое время внезапно стал чужим и неприветливым, для меня подвиг. Я смотрю на знакомые места новыми глазами, вижу все то, на что раньше не обращала внимание. Меня раздражает облупленная штукатурка на фасадах домом, переполненные урны, плохо убранные тротуары и наглые водители, не желающие уступать дорогу на пешеходном переходе.

К хорошему быстро привыкаешь. Морщусь, почуяв неприятный запах возле подъезда некогда родного дома. Спешно шмыгаю внутрь и, задерживая дыхание, поднимаюсь на второй этаж. Быстро открыть входную дверь не получается, так как удерживать люльку и небольшой чемодан в одной руке – сложно.

Попав в квартиру, я с облегчением толкают чемодан в комнату и ставлю люльку на диван, отстегнув от нее шасси. Все же навороченные детали для колясок, чтобы облегчить мама жизнь, это переплата за комфорт. Можно надрываться, таща не складываемое шасси с огромной люлькой на своем горбу в квартиру. Можно заплатить дороже за коляску, которая одним движением руки складывается и раскладывается, и весит не тонну.

Оглядываюсь. Судя по небольшому бардаку, разбросанных вещей и не заправленной постели, Лида все еще тут живет. Заглядываю на кухню. Посуда вымыта, мусор вынесен.

Включаю электрический чайник. После дороги хочется попить чаю, принять душ и поспать. Всю дорогу от столицы до родной провинции я не сомкнула глаз. Крутила в голове наставления Богдана. Он четко дал мне план действий по поводу Веры. Любой непонятный вопрос обсуждать с ним или с юристом. Никакие документы наспех не подписывать.

Его желание разрулить ситуацию с Лидой и Верой в мою пользу меня греет, но мысль о том, что Коршунов в это время в одиночку будет сражаться против Полины – холодит все внутри. Не зря говорят, с глаз долой из сердца вон. Кто знает, на что способна бывшая, чтобы вернуть себе статус жены.

Хлопок входной двери возвращает меня в реальность. Я оборачиваюсь и вижу Лиду, заставшую в дверном проеме. Она придирчиво меня оглядывает с ног до головы, от ее цепкого взгляда не ускользает стоимость моего внешнего вида. Если в столицу я уезжала в китайских подделках, то сейчас на мне вещи, купленные в магазинах масс-маркета, которых у нас в городе нет.

– Привет, – нарушаю неловкое молчание. Лида кивает, ставит пакет на стул и присаживается на другой. Опять меня разглядывает, как неведомую зверушку.

– Чай? – мне хочется чем-то занять свои руки.

Сестра кивает в знак согласия. Кидаю пакетик в чашку, заливаю кипятком. Сахар не кладу, знаю, что Лида пьет без него. Разбираю пакет с покупками, присаживаюсь напротив Лиды, обхватив свою чашку. Мы молчим. Я чувствую на себе изучающий взгляд, сама не смею поднять на сестру глаза.

Мы никогда особо близки не были. Именно в той мере, когда доверяешь сестре все самое сокровенное. Делились каким-то секретами, но личное оставляли при себе. Сейчас я понимаю, всю жизнь мы только и делали, что изображали хорошие родственные отношения, а по сути чужие друг другу, как попутчики на вокзале.

– Я думала, что приеду к тебе, – нарушает молчание Лида, шумно отхлебывая чай из чашки. Я вскидываю глаза.

– Зачем?

– В столице больше возможностей, чем в нашем мухосранске. Так кем ты работаешь? – сестра насмешливо на меня смотрит. Я понимаю, Лида в курсе о моей лжи, теперь вот издевается. Вызывающе приподнимаю подбородок, сужая глаза. Молчу.

– Командировки? – смеется, склоняя голову на бок. – Ну-ну. А для чего из детского дома забрала мою дочь?

– Меня сразу попросили забрать Веру, чтобы не было потом возни с документами. Никто не думал, что ты взаправду оставила дочь. Списали на послеродовую депрессию.

– Ага, – Лида усмехается. – И ты тут же помчалась в Москве, разыскивать папочку Верки! Нашла? – буравит меня злым взглядом, я опускаю голову. Приятного мало сидеть перед сестрой и оправдывать. Я ведь действовала во благо, а как всегда все выходим боком.

– Я ведь могу на тебя в суд подать, – слова Лиды для меня звучат как пощечина. Я вскидываю шокированный взгляд на сестру и недоверчиво смотрю на нее.

– Что ты на меня уставилась как овечка? Думала, что по закону забрала у меня дочь?

– Ты ее сама оставила и исчезла. С моими деньгами, между прочим.

– Да тех копеек едва хватило на неделю.

Я открываю рот и тут же закрывают. Для Лиды украденная сумма копейка, а для меня это отказ от некоторых сиюминутных «хочу», экономия в еде и коммунальных расходах. Да я кроссовки два года ношу не снимая, так как позволила однажды купить их за безумные деньги. Качество стоит хороших денег.

Делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю. Главное не поддаваться на эмоции и переходить на крик, оскорбления. Такой диалог до добра не доведет, а мне нужно понять, чего хочет сейчас Лида и с какой целью ей нужна Вера.

– Зачем ты вернулась?

– Как зачем? – изгибает бровь. – Заберу у тебя Веру, вернусь к ее отцу и буду жить припеваючи, как того заслуживаю.

– А почему сразу к нему не пошла после рождения Веры? Или тогда ты ему не нужна была, а сейчас вдруг понял, что кроме тебя никто не нужен?

– Тогда он был занят, – Лида стискивает в руках чашку. – А сейчас он свободен.

– А тебе не кажется, что его поведение о много говорит, когда ты была беременна? Если ты ему тогда не нужна была с ребенком, то и сейчас вряд ли сильно он в вас нуждается.

– Ты не права, – на губах сестры появляется коварная улыбка. – Тогда между нами была другая женщина, которая подобна собаке на сене себя вела. Сейчас, к счастью, она отстала от него. Мы встретились, поговорили, поняли, что наши чувства живы.

Смотрю на Лиду и понимаю, что она сейчас говорит о Полине. Более того, я теперь догадываюсь, что адрес был записан не для того, чтобы ошарашить Коршунова ребенком, а для того, чтобы знать, где проживает Полина. На фотографии, которую я видела в альбоме у Богдана, Лида была не с ним, а с тем, кто является отцом ее ребенка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тут меня озаряет. Сопоставив сказанное Лидой, я догадываюсь, что у Полины был любовник. Мужчина, который мутил отношения с моей сестрой, параллельно встречался с женой Богдана. И…

Ребенок Полины может оказаться братиком иль сестричкой Веры. Папа то у них скорей всего один.

Сестра неожиданно получает сообщение на мобильник, уходит в комнату. Видимо личное, с чем не хочет делиться, а мне все равно, кто ей пишет. Знаю, что не Богдан.

Вспомнив о Коршунове, спешно достаю из сумки свой телефон и пишу сообщение, что добрались до дома, что все у нас хорошо. Пару секунд и Богдан скупо присылает «ок». Можно обидеться, но я понимаю, что ему сейчас не до словесных нежностей. Работа так же требует его внимания.

Слышу кряхтение Верунчика, торопливо захожу в гостиную. Малышка сонно еще смотрит перед собой, но начинает причмокивать. Либо ищет выпавшую соску, либо потребует бутылочку со смесью.

Я вытаскиваю малышку из люльки, кладу ее на диван и начинаю раздевать. Увидев меня, Веруська расплывается в беззубой улыбке и начинает агукать. Я начинаю щекотать ее бочка, целовать сладкие щечки. Она по-прежнему особенно пахнет. Этот запах неповторим.

– Кто у нас тут проснулся в хорошем настроении? А? – обхватываю ладонями маленькие ступки и целую их. Вера смеется. А что моет быть лучше счастливого детского смеха? Ничего.

– А вы как мама с дочкой, – раздается позади язвительный голос Лиды. Я продолжаю улыбаться малышке, но она, услышав чужой для нее голос, сводит бровки. Прислушивается.

– Мы последнее время много времени проводили вдвоем, неудивительно, что Вера реагирует на меня, – оглядываюсь через плечо на сестру. – Не хочешь приступить к материнским обязанностям?

– У тебя неплохо получается и без меня, – Лида садится в кресло, берт с журнального столика пилочку из маникюрного набора. – Думаю, что тебе стоит со мной поехать в Москву.

– С какой стати? – расстегиваю бодик, оголяю животик малышки, пробегаюсь по нему пальцами. – Ты мама, ты и обязана сама ухаживать за Верой. Или хочешь скинуть на чужую тетю своего ребенка?

– А ты как бы родная тетя.

– Я сейчас про няню.

– А зачем няня, когда есть ты, и Вера к тебе привязана.

Мне требуется несколько секунд, чтобы сделать глубокий вдох и медленно выдохнуть. Позиция Лиды меня не шокирует, она просто вымораживает. Я четко понимаю, что сестра не очень-то стремится обременять себя ролью матери. Она хочет за счет своего ребенка устроить себе сытую жизнь. Что чувствует Вера, как она будет расти и какие ценности у нее сформируются, моей сестрице откровенно говоря плевать.

– Не хочешь мне рассказать о своих планах? – спрашиваю равнодушным голосом после того, как привожу Веру в порядок, поправляю на ней одежду и даю в ручки погремушку.

– Планы? – Лида задумывается. – Мне важно, чтобы провели тест на ДНК и установили отцовство, потом оформили документально алименты.

– А где будете жить? На что будете жить? Не думаю, что отец Веры до установления отцовства планирует вас содержать.

– Ты, как всегда, думаешь о насущном. По ходу дела разберемся.

– Лид, Вера не игрушка, которую можно то взять с полки, то вернуть на место, когда надоест. Она требует внимания, ухода, вложений в конце концов.

– Не читай мне мораль! – огрызается Лида, вставая с кресла. – Как только Макс признает Веру, можешь валить на все четыре стороны.

– Зачем нам ждать этого времени! – вскакиваю на ноги. – Я могу свалить прямо сейчас! А ты! – тычу в сестру пальцем. – Учись справляться со своим ребенком сама, пока твой Макс не отвалил тебе бабла на няньку!

Я хватаю свою сумку, не оглядываясь на Верунчика, выбегаю сначала из комнаты, потом вообще из квартиры. Останавливаюсь только после того, как в правом боку начинает колоть и легкие болят от нехватки кислорода. Прислоняюсь к кирпичной стене дома, закрываю глаза. Чувствую, как меня потряхивает.

Зря я, конечно, ушла. Сейчас у меня от беспокойства за Веру болезненно сжимается сердце. Трясущимися руками достаю телефон, вызываю Богдана. Мне нужно услышать его спокойный голос, его слова утешения и поддержки.

– Алло, – отвечает после второго гудка.

– Привет, – шепчу, давя в себе слезы.

– Что-то случилось? – Богдан даже на расстоянии улавливает мое настроение. Я громко всхлипываю и тут же слышу, как Коршунов сдержанно ругается. Он кому-то что-то говорит, звонок не сбрасывает.

– Рассказывай! – командует через минуту.

И я пересказываю весь разговор, параллельно делясь своими переживаниями за Веру. Богдан меня выслушивает, не перебивает. Мне вполне хватает его дыхания в трубке телефона. Выговорившись, становится легче. Теперь тишина на том конце провода напрягает.

– Как ты говоришь звать отца Веры? – глухо переспрашивает Богдан.

Если я додумалась до версии, что Лида и Полина крутили шашни с одним и тем же мужчиной, Коршунов сходу похоже смекнул.

– Макс. Максим, наверное. Я о нем от Лиды только сегодня услышала.

– Ясно, – скупость ответа Богдана напрягает.

Пусть я Коршунова не слишком долго знаю, но у меня сложилось впечатление, что человек он сдержан, на поводу эмоцией не идет. Мне кажется, что Богдан в принципе не умеет злиться и орать на кого-то до срыва голосовых связок. Однако сейчас, слушая его ровный голос, тревожное чувство змейкой заползает внутрь меня и сворачивается под сердцем колечком.

– Богдан…

– Ммм…

Эти три точки еще больше нервируют, чем бесконечный поток слов. Не зря в народе говорят, что в тихом омуте черти водятся. Кто знает, как Коршунов поведет себя с человеком, крутившего шашни с женой, которого лично знал, с кем общался, кому руку жал.

– Все будет хорошо?

– Обязательно.

И я ему верю. Хочу верить.