Глава 9

Ребрендинг Марфушеньки: от свеклы к натюрелю

Я проснулась от того, что в мой нос бесцеремонно уткнулся солнечный луч, пробравшийся сквозь чистую — спасибо вчерашнему клинингу — слюду окна. Но главным раздражителем был не свет. Запах. Тот самый густой, пьянящий аромат спелой земляники, который источала коробочка, спрятанная у меня под подушкой, смешивался с морозным духом избы.

Я села, ощущая, как тело Марфуши отозвалось привычным протестом — мол, «куда в такую рань, мы же еще не все пироги досмотрели во сне». Но я решительно свесила ноги с лавки. Хватит. Если я собираюсь строить здесь агро-империю, начинать нужно с фасада. В прямом смысле.

— Настя! — позвала я, и голос мой прозвучал на удивление чисто. — Настенька, деточка, тащи монитор! В смысле, зеркало!

Из сеней выскочила сестра. Вид у неё был… специфический. Вчерашний сеанс трудотерапии явно пошел ей на пользу — глаза блестели, спина чуть выпрямилась, но в руках она сжимала медный таз, до блеска натертый песком.

— Ивана нет еще, сестрица, — прошептала она, ставя таз на лавку. — Он зеркало-то на ярмарку понес, у ювелира какого-то оправу поправить, ты ж велела… А я вот, таз начистила. В него глядись, всё видать.

Я подошла к импровизированному зеркалу. Из отражения на меня глянуло нечто, что в моем прошлом мире назвали бы «техногенной катастрофой в косметическом отделе». Даже после вчерашней помывки поры были забиты сажей, а щеки отливали нездоровой багровостью — свекла, судя по всему, обладала здесь свойствами перманентного татуировочного пигмента.

— М-да, — я потрогала кожу. — Как я и подозревала. Верхний слой эпидермиса истощен агрессивной средой и сомнительными удобрениями. Почва лица требует глубокой рекультивации и мелиорации. Настя, если я в таком виде выйду на переговоры с серьезными инвесторами… ну, то есть с лешим или Морозко, они решат, что у меня рентабельность отрицательная.

— Чего, сестрица? — Настя захлопала ресницами. — Опять ты словами странными…Побелилась бы ты, Марфушенька. Хочешь, я тебе свеколки свежей принесу? У матушки в закромах еще с осени лежит, сочная, ядреная! Ох и нарумянимся!

Я медленно повернулась к ней.

— Свеколки? Настя, послушай меня внимательно. С этого момента свекла в этом доме переходит из разряда «косметические средства» в разряд «ингредиент для борща». Это приказ по холдингу. Несоблюдение карается штрафными санкциями в виде лишения вечернего чая.

В этот момент в горницу, шурша юбками и сопя, как паровоз, ворвалась Маманя. В руках она торжественно несла блюдце с углем и огромную, лоснящуюся свеклину.

— Проснулась, ягодка! — Маманя просияла, её лицо само представляло собой выставку достижений свекольной промышленности. — Давай, доченька, подкрасимся! А то бледная ты какая-то, словно сметана вчерашняя. Иван во дворе крутится, забор подпирает, заглядывает! Надо красу-то навести, чтоб у парня сердце в пятки ушло!

— Маманя, — я выставила руку вперед, пресекая попытку «нанесения макияжа». — Отставить агрессивный маркетинг. Ваша стратегия по продвижению моего бренда безнадежно устарела. Эти «боевые раскраски» отпугивают платежеспособную аудиторию. Мы уходим в сегмент экологичного люкса.

— Чего⁈ — Маманя выронила свеклу. Та с сочным звуком «шлеп» приземлилась на вымытый пол. — Какого люкса, Марфушенька? Ты чего это, мать родную не слушаешь? Тебя ж замуж надо выдать, пока ты… это… в разум не вошла окончательно!

— Именно потому, что я в него вошла, я объявляю конфискацию, — я решительно подошла к её сундуку, который стоял у печки. — Так, уголь — в топку. Свеклу — в погреб. А вот это что?

Я извлекла из недр сундука сверток с белым порошком. Лизнула.

— Мел. И… кажется, свинец? Маманя, вы меня отравить решили? Это же белила времен Ивана Грозного!

— Так все белятся! — запричитала матушка. — Лицо чтоб белое было, как холст, а щеки — как зори! Чтоб издалека видать!

— Издалека меня и так видать будет — по интеллектуальному превосходству в глазах, — я безжалостно свалила всю «косметику» в мусорное ведро. — Настя! Неси овсянку. И простоквашу. Ту, что вчера заквасили.

— Овсянку? — Настя округлила глаза. — Есть будем, сестрица? Так еще не варили…

— Мазать будем. Начинаем процедуру глубокого детокса и регенерации.

Следующий час в избе напоминал подпольную алхимическую лабораторию. Маманя сидела на лавке, подперев щеку рукой, и с видом глубокого траура наблюдала, как я руковожу процессом. Настя, под моим чутким контролем, толкла овсяные хлопья в ступке, смешивала их с густой простоквашей и добавляла туда капельку меда (выпрошенного у Мамани под предлогом «для пользы дела»).

— Настя, теперь бери мочалку из лыка. Самую мягкую. Сначала распариваем кожу над паром от картошки… — я указала на кипящий чугунок. — Только без фанатизма, мне нужно раскрыть поры, а не сварить лицо для холодца.

— Сестрица, — Настя робко коснулась пальцем смеси в плошке. — А можно и мне… чуть-чуть? У меня вот здесь, от мороза, кожа-то трескается…

Я посмотрела на сестру. Кожа у неё была тонкая, бледная, замученная холодом и отсутствием нормального ухода.

— Не «чуть-чуть», Настенька. А полную процедуру. Садись рядом. В нашем агрохолдинге все сотрудники должны иметь презентабельный вид. Если ты будешь выглядеть как пожухлая ботва, то какой из тебя менеджер по логистике?

— Менеджер… по ло-чего? — Настя послушно присела на край лавки.

— Просто сиди и впитывай полезные вещества, — я начала наносить густую овсяную массу на лицо Марфушиного тела.

Ощущение было… странным. Холодок простокваши приятно успокаивал воспаленную кожу. Я чувствовала, как «овсяные микросферы» (ну, или просто дробленые зерна) начинают вытягивать из пор многолетний слой сажи и свекольного консерванта.

— Значит так, Настя, пока лежим с масками — слушай внимательно, — я закрыла глаза. — Почему ты вечно горбишься? Почему глаза в пол? Ты что, дебиторская задолженность, чтоб тебя все скрывали?

— Так… матушка говорит… сиротка я… — послышалось шлепанье губ Насти под слоем простокваши.

— Матушка много чего говорит. А я говорю — расправь плечи. Ты — мой заместитель. Ты — человек, который будет контролировать потоки семян и урожая. Если ты сама себя считаешь ветошью, то и Морозко будет об тебя ноги вытирать. А нам с тобой нужно выглядеть на все сто процентов уставного капитала! — я назидательно подняла палец, стараясь не стряхнуть с него овсяную кашу. — И нам с тобой предстоит строить агроимперию, Настя. А в империи имидж — это половина успеха.

Настя замерла, боясь шевельнуться. Сквозь слой простокваши видны были только её испуганные, но любопытные глаза.

— Поняла, Марфушенька… — прошептала она. — Только… не будет ли это грехом? Матушка говорит, что красота — она от лукавого…

— Красота, Настенька, — это ликвидный актив, — отрезала я. — А лукавый тут ни при чем. Лукавство — это когда вместо качественного товара впаривают гниль под слоем свеклы. Мы же занимаемся предпродажной подготовкой.

Маманя в углу только горестно икнула. Для неё рушились основы мироздания. Её любимая доченька, которая раньше могла целый день пролежать на печи, выбирая самый крупный леденец, теперь рассуждала как налоговый инспектор на выездной проверке.

— Так, время экспозиции вышло, — скомандовала я, чувствуя, как маска начинает стягивать кожу. — Настя, тащи ковш. Будем проводить финишное ополаскивание. Но не просто водой, а той, что в сундуке Морозко за ночь подтаяла. Там ионы серебра и магический холод. Сузим поры до состояния «экстра».

Когда я плеснула себе в лицо ледяной, обжигающей свежестью водой, дух захватило. Кожа отозвалась покалыванием, словно тысячи маленьких иголочек принялись за дело. Овсяный скраб мягко отшелушил всё лишнее — и вековую пыль, и ту самую въедливую свеклу, и остатки сажи.

Я выпрямилась, вытираясь чистым льняным полотенцем, и посмотрела в медный таз.

— Ого, — вырвалось у меня.

Из полированной поверхности на меня глядела… женщина. Настоящая. Статная, с широкими скулами и ясным, волевым взглядом. Кожа стала ровной, матовой, с легким естественным румянцем — не тем ядреным, от которого хочется зажмуриться, а здоровым, как после долгой прогулки на лыжах. Даже Марфушины губы-вареники подтянулись и приобрели четкий контур.

— Батюшки-светы… — Маманя сползла с лавки на пол. — Это кто ж это? Настенька, гляди… Подменили! Точно подменили! Ведьмина это вода! Марфушенька, где ж ты⁈ Где ж кровинушка моя краснощекая⁈

Матушка запричитала так, будто я как минимум потеряла конечность, а не слой грязи.

— Маманя, прекратите сеанс необоснованной паники! — я повернулась к ней. — Это и есть я. Только без спецэффектов. Посмотрите на Настю.

Настя стояла рядом, робко ощупывая свое лицо. Она тоже преобразилась — кожа засияла, глаза на чистом лице стали еще огромнее. Из затюканной замарашки она превратилась в нежную, хрупкую красавицу.

— Я… я словно заново родилась, сестрица, — прошептала она, глядя на свои руки. — Словно тяжесть какая с лица сошла.

— Это сошел слой некомпетентности, — я удовлетворенно кивнула. — Так, бьюти-реформа завершена. Переходим к этапу социализации. Нужно показать обновленный бренд целевой аудитории.

Я накинула тулуп — теперь он казался мне не таким уж тяжелым, скорее солидным, — повязала платок аккуратным узлом под подбородком, избегая пафосных нагромождений, и решительно шагнула к двери.

— Настя, за мной. Маманя — на хозяйство. И не вздумайте искать свеклу, я её перепрятала.

Мы вышли на крыльцо. Февральское солнце ослепительно сверкало на свежем снегу. Мороз бодрил, но уже не казался врагом — теперь мы были в одной команде.

У забора, как и ожидалось, ошивался Иван. Он подпирал плечом новую калитку, лениво покусывая травинку и поглядывая на окна в ожидании «представления». Рядом с ним пристроились две местные кумушки — тетка Дарья и молодуха Фекла, главные ретрансляторы деревенских сплетен. Они что-то оживленно обсуждали, периодически тыча пальцами в сторону нашего дома.

— Гляди, Ваня, — донесся до меня голос Дарьи. — Сейчас выплывет чудо-юдо свекольное. Ох и наградил её Дед в лесу, говорят, она теперь вовсе умом тронулась, калитки есть велит…

Иван хохотнул, поправляя шапку.

— Да ладно вам, бабы. Марфутка — она хоть и с прибабахом, зато приданое…

Он осекся.

Я медленно спустилась со ступенек, держа спину так, будто в неё вшили стальную рельсу. Настя следовала за мной, стараясь не отставать.

Тишина наступила такая, что было слышно, как в соседнем лесу падает иголка с ели.

Иван медленно выпрямился. Травинка выпала из его приоткрытого рта. Он смотрел на меня, и в его глазах медленно, как в замедленной съемке, прогружалось обновление системы.

— Марфуша?.. — выдавил он. — Ты чего… заболела? Бледная какая-то. И… это…

Он не мог подобрать слов. Его взгляд метался по моему лицу, не находя привычных ориентиров в виде угольных бровей и свекольных пятен. Вместо комичного персонажа перед ним стояла властная, красивая женщина с ледяным спокойствием в глазах.

— Доброе утро, подрядчик, — сказала я, останавливаясь в двух шагах от него. — Вижу, забор стоит. Это радует. Но почему ты простаиваешь? Время — деньги, Иван. А в нашем случае — время это риск заморозить посевную.

Кумушки за забором синхронно перекрестились.

— Чур меня! — прошептала Дарья. — Голос-то её, а рожа — не её! Обобрали девку лешие! Красу-то украли!

— Краса, Дарья, — я повернулась к соседке, и та непроизвольно вжала голову в плечи, — это не то, что нарисовано сажей. Это то, что приносит результат. А мой результат вы увидите очень скоро. Иван!

— А? — парень вздрогнул, преданно заглядывая мне в рот.

— Бери топор. Бери Микулу и его сыновей. Нам нужны бревна. Много бревен. И старые рамы от боярских теплиц, если сможешь достать. Начинаем проект «Зимняя сказка».

— Марфут… то есть, Мария Викторовна… — Иван запнулся, сам не понимая, почему назвал меня так официально. — Да какие теплицы? Мороз же! Снег по пояс! Люди засмеют…

— Люди смеются над теми, кто сидит без дела и ждет весны, — я подошла к нему вплотную, и Иван непроизвольно вытянулся во фрунт. — А мы весну сделаем сами. Прямо здесь, за этим забором. И если ты хочешь быть в доле, — я выразительно посмотрела на Настю, которая тут же покраснела, — то советую начать работать головой и руками одновременно.

Иван посмотрел на Настеньку — чистую, свежую, преображенную. Потом на меня — уверенную и пугающе рациональную. В его голове явно шел сложный процесс переоценки ценностей.

— Сделаю, — твердо сказал он, поправляя ленточку на шапке. — Коли ты так говоришь… сделаю. Бревна будут. И рамы найду. У купца Савельева на складе лежали, он их еще в прошлом году списать хотел.

— Отлично. Договорись о дисконте. Скажи — от Марфуши. Он поймет, — я кивнула и развернулась к дому. — Настя, идем. У нас чертежи не рисованны.

Я заходила в избу, чувствуя на спине десятки взглядов. Ребрендинг прошел успешно. Социальный капитал начал расти, а страх перед неизвестным превратился в уважение перед силой.

— Настя, — сказала я, когда мы закрыли дверь, — доставай уголь. Но не для бровей. Будем чертить схему отопления. Пора переходить от эстетики к инженерии.

Я бросила взгляд на сундук Морозко. Он мерцал, и мне показалось, что на его ледяной крышке на секунду проступил одобрительный смайлик. Ну или это просто была игра света. Но я знала одно: завтра здесь будет стоять первая в этой сказке теплица. И клубника — это только начало моей экспансии.