21
Быть внутри нее и узником, и палачом, и вседержителем.
– Знаешь что?! – со свистом рассекает пространство Чарушина. Я инстинктивно напрягаюсь. До того, как она начинает сгоряча рубить словами, по ее раненому взгляду, какой-то неестественной физической скованности и выданной в одно мгновение дрожи догадываюсь, что атака будет финальной и беспощадной. – Это край. Секса не будет. Никогда. Вызывай яхту, катер, долбаный вертолет… Что угодно, Дань! Потому что я здесь больше оставаться не намерена. Бессмысленно. Хватит! Это точка, Дань! Не быть нам вместе! Никогда!!!
Ужас, словно самая настоящая стихия, несется по моему телу снизу вверх выжигающими нервы импульсами. Маринка отворачивается и устремляется к берегу. Я оторопело сохраняю неподвижность, пока эта гребаная нарастающая энергия не заполняет весь объем моего организма, чтобы в один миг сотрясти его безумным разрядом тока.
«Не быть нам вместе… Никогда…»
Разрывающееся от натуги сердце неистово молотит окаменевшую и вместе с тем ставшую вдруг чрезвычайно чувствительной плоть. Это заставляет меня задыхаться. Машинально выдергиваю пуговицы из петель. Глотая глухими и замедленными рывками кислород, избавляюсь от мокрой рубашки.
«Не быть нам вместе… Никогда…»
Заторможенная мозговая активность дробится оголтелым пульсом. Каждая мало-мальски ясная мысль будто автоматной очередью им разбивается.
«Не быть нам вместе… Никогда…»
Момент полного осознания сказанного критически затягивается. Но, каким бы дебилом я периодически ни был, полным имбецилом обратиться все же не удается. В то самое мгновение прозрение наступает. И все выданное Чарушиной обрушивается на меня, будто сошедшая с горных склонов смертоносная снежная лавина.
Сначала она раздавливает мне мозги. Потом слетает ознобом по коже. Останавливаясь в пояснице, сворачивается там огненным кольцом. А уже после… По поверхности океана кругами от моего вспыхнувшего тела расплывается ударная взрывная волна.
«Не быть нам вместе… Никогда…»
Пульс из моего организма выносит. Вместо него рябью ползет по телу какой-то абсолютно неестественный, яростный мандраж.
Я пытаюсь взять себя в руки. Так делают все нормальные люди. Только я ведь не нормальный. Я совершаю вдох и запускаю, казалось бы, привычные физиологические процессы своего организма. Но чувствую себя совсем не так, как обычный здоровый человек. Эмоций и чувств на одного – дохрена.
До полуночи еще часа полтора, а Бог Похоти собирает компанию. Все семь ипостасей, с которыми я собирался знакомить Маринку постепенно, разом вырываются. Беспрецедентный резонансный случай.
Я мчусь за Чарушиной, слыша только грохот своего обезумевшего сердца. Но, мать вашу, ощущаю я при этом так много всего! В одиночку попросту не пережить.
Рассудок затягивает беспроглядной темнотой.
Паника. Атака. Захват.
Короткими инстинктивными решениями и молниеносными примитивными действиями оперирую. Сваливаю Маринку. Набрасываюсь на нее. На бессознательном уровне издаю какие-то звуки. Не только хрипы, выдохи и рыки выдаю. Определенно что-то говорю. Но вот что именно – сам не знаю. Происходит это так же бесконтрольно, отрывисто и настойчиво, как и то, что я исполняю физически.
– Пусти… Пусти, сказала… – выкрикивая эти требования, пытается от меня отползти.
Но я приваливаю ее своим телом. Выкручивая руки, вдавливаю в мокрый песок и упорно штурмую поцелуями.
Не могу утверждать, будто и в природе что-то меняется. Но в пылу борьбы кажется, что каждая новая волна, которую на наши переплетенные тела обрушивает океан, все быстрее и все агрессивнее. Бьет в затылок, заливает спину, пенится вокруг нас и все медленнее отливает обратно.
– Пусти… Пусти меня!
Шум, который Маринка выдает, и ее сопротивление лишь распаляют. Доведенный в своем адском отчаянии до состояния дикого животного, подавляю ее волю силой. Ласкаю одурело и крайне жадно. Срываю с нее купальник. Избавляюсь от своих брюк.
Распухший член раскачивается под весом собственной тяжести, зверски ноет и адски горит огнем.
Моя похоть достигает пика. Я, блядь, изнемогаю от желания.
Ощущений нереально много. Но по мощности с сексуальным желанием способна тягаться только моя черная любовь. Она вынуждает мое сердце корчиться в острых спазмах. Она его останавливает. Она его сжигает. И она же его запускает, разрывая мне грудь, а заодно и этот гребаный внешний мир.
Если не прорвусь в тело Чарушиной прямо сейчас… Если не возьму ее немедленно… Если не сделаю сию секунду своей… Я попросту сдохну.
Вдох-выдох. Все системы на паузу.
– Я тебя люблю…
Тишина после истины апокалиптическая.
В своих словах я уверен. Но это не значит, что они пугают меня. Всю свою жизнь я хотел Маринку Чарушину. Как только получилось признать, я начал ее добиваться. Но я все еще чувствую себя так, словно пытаюсь переплыть на плоту океан. По всем законам Вселенной это кажется мне нереальным.
Но сдаться без боя я не могу. Если не доберусь до цели, пойду ко дну. Мирно дрейфовать возможности нет.
Сердце крайние секунды тишины разрывает. Да таким грохотом, будто толпа аборигенов выскочила из джунглей и вдруг замолотила в свои барабаны. Или что там у них за хуйня? У меня любовь.
Я люблю. Я умею. Я справлюсь.
Смаргивая застывшую в воспаленных глазах влагу, снова на Маринкин рот набрасываюсь. Не в силах насытиться, кусаю сочные губы. Срываюсь в головокружительную бездну подсознания. Сладкий и затяжной полет. Пиздец, как страшно. И вместе с тем так кайфово, что умереть не жалко.
«Только бы успеть…» – все, что бьется в моей черепной коробке.
Плечи, шею, грудь, соски – обхаживаю языком и губами. Живот, бедра, писюху – ладонями.
Наконец, искры Маринкиной злости обращаются в страсть и растапливают последние ледяные крупинки, что было застряли в ее сердце, когда мы скандалили. Выплескиваясь из ее тела, они текут совсем уже не холодными потоками по ее припухшим складкам мне на пальцы. Чарушина выгибается, сама меня обнимает. А стоит лишь надавить на бедра, раскидывает их так широко, что коленями песка касается.
Похоть во мне, конечно, полыхает исступленно. Но я все же помню о своих размерах и, прежде чем затолкать внутрь Маринки член, растягиваю ее пальцами. Вероятно, чересчур старательно и спешно это делаю, она морщится и постанывает. Я больше не могу терпеть. Мне необходимо выиграть этот бой. Забрать любовь кобры хотя бы физически. Возможно, тогда, когда я вытрахаю всю ее дурь, она сможет признать, что там, кроме нее, только я и живу.
Вслушиваясь, как нарастает темп и громкость Маринкиного дыхания, тяну ее сильнее. Меня пиздец как прет ее волнение. Я ведь, черт меня дери, обожаю сводить ее с ума. Упиваюсь эластичностью нежной плоти. Предвкушаю, что почувствую, оказавшись внутри нее. Впервые я представляю, что испытает партнерша. Хочу, чтобы Маринка, несмотря на то, как тупо все сегодня завязалось, запомнила наш первый раз на всю жизнь.
Секрета становится много. Он хлюпает при каждом движении моих пальцев. Я ощущаю его густой запах. Жадно втягиваю его носом и вздрагиваю от очередной волны дрожи.
Присаживаясь у Маринкиных разведенных ног, действую наглее. Тяну ее в стороны еще сильнее. Она стонет, я – за ней. И вместе с этими хриплыми перепевками срывается мое терпение. Выдергивая пальцы, измазываю смазкой член. Остатки слизываю языком. На инстинктах, просто потому что хочу. Будто мало мне Маринкиного яда.
Пока пристраиваюсь к узкому входу, руку, которой держу свой прибор, разбивает нехарактерная колючая дрожь. Этому болезненному психическому состоянию я нахожу лишь одно оправдание: у меня никогда не было секса с человеком, которого я люблю.
Вдох-выдох. Рывок, и мой член оказывается в жарком тугом туннеле.
Пекло это или рай? Со старта теряюсь.
Охреневаю от всех тех эмоций, которые одномоментно испытываю. Ничего лучше со мной никогда не происходило. Но не было ничего и хуже. Я, мать вашу, готов разрыдаться от кайфа. И вместе с тем мое разгоряченное тело будто всухую ломает на части. Запредельные ощущения.
Примерно с половины пути продвижение практически стопорится. Головка с таким трудом раздвигает мягкие стенки, словно до нее ничего другого там и не было.
Пронзительный вопль. Панические вздохи. Судорожное всхлипывание. И во всем этом… Шок?
Она меня не принимает. Ее тело сопротивляется. Почему?
Влетая пятками во внутреннюю поверхность моих бедер, Маринка пытается меня оттолкнуть. Однако я давлю на одну из ее ног под коленом и толкаю обратно на песок. Жестко втаптывая, не позволяю Чарушиной отодвинуться.
Вторая кисть, которая все это время сжимала пульсирующий от перенапряжения член, немеет. Но мне хватает дури и концентрации, чтобы внаглую затолкать его в Маринку.
До основания.
Глаза закатываются. Видимость плывет. Застывшую вмиг реальность раскидывает на слепящие разноцветные вспышки света. Веки дергаются, словно в приступе. По телу огненными спазмолитическими волнами несется удовольствие.
Одна из них выбивает из моей груди новое признание:
– Я тебя люблю…
Прожигаю пространство своими свирепыми эмоциями, когда удается установить зрительный контакт. Чарушина притихает. Не кричит и не шевелится. Только громко и часто дышит. Аж свистит. И трясется при этом так, словно я не на песке, а на снегу ее разложил.
– Маринка… – полувздох-полустон.
Я впиваюсь пальцами в мягкую плоть ее бедер. Слишком жестко сжимаю, но иначе перераспределить силы не получается.
Маринка Чарушина моя. Я внутри нее. И я собираюсь ее трахать. Правда, блядь, не знаю, каким образом, если по факту боюсь пошевелиться. Она и без того непрерывно пульсирует по моему члену. Мать вашу, почему она настолько горячая? И чертовски влажная. Чувствую, как эта мокрота сочится по моим яйцам.
Что-то не так?
У меня было много разных девчонок. Но никогда я не ощущал ничего и близко похожего на тот ураган, что разворачивается внутри меня сейчас. А я ведь еще даже не двигаюсь. Вошел и застыл, чтобы пережить первые вспышки наслаждения. А они, сука, не спадают.
Нет, я понимал, что чувства меня порвут. Но чтобы настолько… Не ожидал! Вообразить не мог!
Челюсти стискиваю. Дыхание задерживаю. Веки прикрываю. Но едва только подаюсь назад для последующего выпада, Чарушина вновь взвизгивает и, дернувшись, не жалея задницы, с полметра ею продирает по песку.
Нагоняя, прижимаю ее обратно к земной поверхности.
– Марина, блядь… Что ты, мать твою, делаешь? – рявкаю, едва удается поймать взгляд. Но злость рассеивается, как только я улавливаю в ее глазах страх. – Маринка… – хриплю, ослабляя тиски. С какой-то странной дрожью толкаю не менее странный вопрос: – Тебе больно?
У меня, конечно, большой член. Но не настолько же, чтобы впадать из-за него в истерику.
– Нет! – пищит Чарушина незамедлительно.
– Что тогда? Скажи мне!
Однако ничего больше она не говорит. После бурного вздоха принимается вдруг извиваться, будто настоящая змея. Да так отчаянно, что удержать ее невозможно. Стоит на мгновение замешкаться, заряжает мне в плечо ногой. Акробатка, блядь! Две секунды спустя, не удовлетворившись моим сдавленным стоном, прикладывает пяткой и в челюсть.
Понятное дело, что вместе с болью внутри меня взмывает злость. Она, конечно же, является не единственным, что я ощущаю, но на полное осмысливание ресурсов не хватает.
Отключаю, на хрен, всякие сантименты и вновь заваливаю Марину на песок.
– Нет… Нет… Даня… – тарахтит задушенно, выгибая спину и толкаясь на меня бедрами, лишь для того, чтобы сбросить с себя.
Затыкаю ей рот поцелуем. Это заставляет ее замереть. И я, скользнув внутрь языком, мысленно начинаю отсчет.
Раз, два, три, четыре… Со стоном отвечает.
Сама же тянется к моему члену. Я только приподнимаю бедра, она сжимает пальцами и направляет. Не знаю, кто из нас громче стонет, пока второй раз ее заполняю. Крайне медленно проталкиваюсь, но уже значительно легче дело идет. Чувствую, как мой член растягивает тугую писюху Маринки, и, мать вашу, планомерно улетаю. Это поистине самое охуенное, что я когда-либо ощущал.
– Чарушина… Моя…
– Данечка… Дань-Дань… У-м-м… Боже…
– Прими меня полностью… Я тебя одну… Одну, Марин… Прими меня…
– Принимаю…
– Маринка…
Едва выдаем все, что рвется из запертых в крепости тела ранимых душ, наши рты начинают работать агрессивнее. Пожираем друг друга, не скрывая уже ни страсти своей, ни какой-то поразительной сплоченной одержимости.
Но это еще все более-менее нормально происходит.
А вот когда я оказываюсь внутри тела Чарушиной на всю длину, реальность множится. Безудержные личины раздирают мое нутро на части, затапливая его противоборствующими желаниями и требуя кардинально разных действий. И нежно ласкать Маринку хочу, и грубо ебать ее, и душу ей выжечь болью, и сердце ее наполнить любовью, и тело ее взорвать похотью, и сопливо обнять, и без пощады сломать, и просто, обездвижив, заставить вечность в глаза смотреть… Быть внутри нее и узником, и палачом, и вседержителем.
Подсовывая руку Чарушиной под плечи, подгребаю ее к груди, инициируя самый крепкий контакт, какой только может быть между двумя людьми. А затем… Мои ипостаси срывают последние цепи и бросаются в атаку.
Я начинаю трахать Маринку.
Дико. Яростно. Отчаянно.
Вколачиваюсь так, что за каждым толчком по пляжу сдвигаемся. Главное, ни на миллиметр не позволяю Чарушиной от себя отлепиться. Горланим, рычим, бомбим воздух дыханием и взрываем его же надсадными хрипами.
Конечно же, это больше, чем секс. Гораздо больше.
Толчок, толчок, толчок… В каждом моя похоть, мой стыд, мое безумие, моя ревность, моя ярость, моя агония, моя одержимость, моя любовь – вся моя многогранная суть.
Целоваться неспособны. Даже не пытаемся, иначе раним друг друга капитально. Вместо губ Чарушиной прихватываю ртом ее шею. В нее разбиваются все мои стоны. Ее я кусаю. Ее облизываю и засасываю.
Толчок, толчок, толчок… Все мои боги, все мои черти, все мои падшие ангелы, все мои уродливые сущности – тьма и свет на одну Маринку.
Мою Маринку. Мою Чарушину.
Она была моей мечтой. Моим запретным плодом. Моим черным тайным желанием. А теперь стала моей. Каждый раз, как вспышка этого осознания задерживается, я испытываю такую бешеную эйфорию, которую и вместить в себе невозможно.
Неистовое биение сердца. Расколачиваем плоть с двух сторон. И все эти сумасшедшие удары не только в груди концентрируются. Кажется, будто они везде. Что у меня, что у Чарушиной – все тело дрожит. Никакого контроля.
Наверное, ничего удивительно, что и оргазм нас накрывает одновременно, жестко, быстро и неожиданно. Маринка откидывает голову. Вжимаясь затылком в песок, хватает губами воздух, пока не набирает необходимое для жизни количество. Стенки ее влагалища резко сокращаются и, затрудняя толчки, принимаются жарко пульсировать по моему члену.
Крик удовольствия рассекает сгустившуюся темноту.
Я совершаю еще один толчок. Ощущаю, как яйца в последний раз соприкасаются с мокрой, горячей плотью моей ведьмы, и инстинктивно застываю, выбрасывая внутрь нее все то яростное удовольствие, которое проносится сквозь мое тело, словно электромагнитные импульсы.
Теряюсь в пространстве и времени. Обо всем забываю. Даже о том, кто я.
Как именно проживаю этот сокрушительный процесс физически – не осознаю. Вероятно, сжимаю Маринку слишком сильно, наваливаюсь всем весом, гашу пространство дикими звуками, которые ни одним нормальным словом не обозначить, и, конечно же, содрогаюсь во всю мощь своего тела.
Чтобы осмыслить все эти ощущения, мне придется миллион раз их в памяти прокрутить. В том, что они застрянут там навек, я даже в полусознательном состоянии не сомневаюсь.
А едва лишь рассудок проясняется, чувствую, как Чарушина снова спихнуть меня пытается.
– Дань, мне нужно в туалет…
Привстаю, стараясь не цепляться ни за ее тон, ни за действия. Машинально придерживаю пальцами не успевший обмякнуть член, потому как при движении он все еще ноет. Почувствовав подушечками нечто нехарактерно липкое, в замешательстве замираю.
Это не смазка. И не сперма. Ощущается совершенно иначе.
И вместе с тем знакомо.
Сердце в тревоге заходится до того, как подношу руку к лицу и вижу красные мазки и пятна. Не доверяя собственному восприятию, принюхиваюсь и слизываю с пальцев влагу.
И все сомнения моментально развеиваются.
– Кровь… – со страхом, который сокрушает мое тело в эту секунду, я знакомлюсь впервые. Это не просто одно гребаное чувство. Это, мать вашу, настоящая революция в каждой клетке моего организма. – Маринка… У тебя кровь…