48
Счастье не имеет границ, знаешь?
Я так боюсь, что Даню обидят. Кто-либо, неважно кто. Одно плохое слово в его сторону – и я разлечусь радиоактивными атомами.
Если не поймут, почему он это сделал… Если очернят… Если заденут… Убьют меня!
За этими переживаниями я забываю о том, чего боялась изначально: что изменится отношение ко мне. Сейчас это даже не второстепенно, где-то еще дальше. На первых планах только Шатохин.
Хвала Богу, мои родные люди воспринимают все правильно. Даже брат. А ведь я готовилась с кровью вбивать важность Даниного поступка. Столько аргументов собрала, что, будьте уверены, хватило бы, чтобы убедить самого строгого судью.
За ужином по большей части все молчат. Я анализирую взгляды, которыми моего Шатохина пронизывают, и, лишь сделав окончательные выводы, могу свободно дышать.
Они ему признательны. Они им восхищаются. Они его любят.
Настолько, что и выразить трудно.
Если для Никиты, стоило тому сегодня появиться, слова благодарности нашлись у каждого, то с Даней все еще впереди. Почти двое суток промотала жизнь, а наши близкие выглядят такими же потерянными, как и вчера, когда я только вскрыла перед ними душу.
Я уже смиряюсь с тем, что мне снова придется быть сильнее всех. Готовлюсь лавировать и разряжать обстановку. Как вдруг отличительно громко звякают резко брошенные на тарелку столовые приборы. Я вскидываю голову и в некотором замешательстве наблюдаю за тем, как Тёма поднимается и стремительно огибает стол. Глаза сами собой закрываются, когда он наклоняется и порывисто обнимает со спины поверх плеч. Ничего не говорит, но слова тут и не нужны. Я чувствую, как он дрожит и как старательно контролирует силу, не сдерживая при этом эмоции.
Это, очевидно, производит впечатление на всех. Едва брат отрывается, чтобы так же крепко обнять Даню, меня вся остальная родня окружает. Папа, мама и Лиза. Я начинаю плакать, но не потому, что мне плохо.
– Все хорошо… Все хорошо… Все хорошо… – шепчу, не стесняясь своих эмоций.
Каждый человек имеет право на чувства. Какими бы они ни были, по-настоящему близкие люди никогда их не обесценят. Они переживают все с тобой. И нет, это не сделает ваши внутренние отношения какими-то другими. Разделенная ноша теряет вес. Я ощутила облегчение сразу после того, как открылась Дане. А теперь и вовсе – монстр исчез навсегда. Я окутана такой силой, что кажется, будто ничего неподвластного в этом мире не существует.
Папа обнимает дольше всех. А потом и Шатохину «крепкие отцовские» достаются.
– Просто знай, Даниил, что мы тебя любим, – говорит ему, а дрожь какими-то особыми интонациями вызывает у меня. – И гордимся тобой, как родным сыном.
Даня с самым серьезным видом кивает. Только я ведь вижу, как много это для него значит.
Он тронут. Он бесконечно счастлив. Он очень-очень дорожит тем, что получает безусловно.
Это заявление выдвинуто именно в свете последних событий. Но чувства не возникли сейчас. Они его всегда любили. И Даня это понимает. А мне за него так приятно, что, перебираясь в его объятия, новым потоком слез разражаюсь.
– Я рад, что это ты, Тох. Рад, что именно ты с Риной. Рад, что ты мой брат, – тихо признает Тёма. Обхватывая нас с Шатохиным одновременно, быстро прижимается губами к моей щеке. – Береги… Берегите друг друга.
Отходит так же стремительно. Поворачивая голову, ловлю его взгляд, когда уже прижимает к груди Лизу. А потом и на обнимающихся маму с папой натыкаюсь. И так тепло на душе становится. До волшебных искр.
Пару минут спустя, когда нам всем удается перевести дыхание, убираемся в кухне и, приготовив чай, перемещаемся всем составом в гостиную. Включаем один из наших любимых семейных фильмов, который уже даже Лиза могла бы цитировать, а Даня и подавно, однако всеобщее внимание так и так по большей части сконцентрировано на беседе. Вспоминаем разные забавные ситуации из прошлого и искренне смеемся. В некоторых моментах до слез доходит, но и они сейчас счастливые.
Допоздна засиживаемся. Расходимся, когда конкретно зевота одолевает. Принимаем с Даней душ и отрубаемся. А утром нас будят чудесными новостями – Тёма с Лизой уехали в роддом.
Началось!
– Скоро я увижу своего пельмеша, – расхожусь такими эмоциями, будто уже сама рожаю. – Это мальчик, ты в курсе, Дань?
– Гонишь, Марин, – смеется он. – Есть хоть кто-нибудь, кто еще не в курсе? Тёмыч же постоянно трубит: «Сын, сын…». Кроме того, я был на этой «валерьянке» по определению пола.
– Да, я помню, что был! Просто думала, ты не особо на такое внимание обращаешь…
Даня хмурится.
– Почему это?
– Ну… Ты же всегда был против детей, – не очень решительно выдаю свои мысли, но не обманывать же, что думаю.
– Так не в целом против детей, – отзывается незамедлительно. – Только против своих… Да и когда это было! Боги! Я сам забыл!
Он так серьезно возмущается, что мне вдруг смешно становится. Я и не сдерживаюсь – хохочу.
– Блин, Дань… – не перестаю хихикать, даже когда он скручивает и прижимает к себе. – Не обижайся, пожалуйста… Дело не в твоих чувствах… Я просто… – набираю полную грудь воздуха, прежде чем совершить рывок и повиснуть у него на шее. – Просто я такая счастливая, Дань!
Прижимаюсь губами, когда он уже вовсю улыбается.
– Динь-Динь… – выдыхает якобы предупреждающе.
– Дань-Дань… – парирую с теми же интонациями.
– И-и-и… – ладонь мне на живот. – И моя Дынька.
– Дынька? – задыхаюсь, повторяя за ним. – Это… Динь-Динь, Дань-Дань и Дынька? У-у-у-вау! Это мило! Очень мило! – щурюсь от восторга и звеню самыми высокими нотами. Даня краснеет, но моей реакцией явно доволен. – Мм-м, красавчик! Это намного лучше змееныша!
Он смущенно смеется и все же возражает:
– Змееныш – тоже мило. Ты просто не выкупила фишку, кобра Марина!
– Все я выкупила, дракон Даниил!
– Я знаю, как мы ее назовем, – заявляет решительно, окончательно загоняя в растерянность.
– Мы не знаем, кто у нас, – упорствую, едва удается перевести дыхание.
Захватывает ведь все, что он говорит.
– Это ты не знаешь, – не уступает Шатохин.
– Хватит, Дань… Блин, из-за тебя нет смысла устраивать гендер-пати!
– Конечно, нет!
– Ты меня отравил! Я же верю… Черт! – сокрушаюсь, выражая все, что чувствую. – Вот что теперь?! Если вдруг все-таки мальчик? Я расстроюсь? А ты? Расстроишься?
– Да не мальчик это, – с таким самодовольным видом закатывает глаза, будто, и правда, Богом себя воображает. Будто все точно знает. Будто… – Это Даринка.
Мои мысли резко обрываются. Их буквально выносит из моей головы какой-то шальной волной.
– Даринка… – пробую на вкус и пытаюсь понять, что чувствую. – Я о таком имени даже никогда не думала…
– Это наше общее, – поясняет Шатохин. Снова ловлю этот румянец на его скулах, а глаза так горят, что у меня дух захватывает. – Я хочу, чтобы она была полностью как ты. Ну и немного от меня можно, – еще сильнее смущается. – Поэтому Даринка, как Маринка, только с моей «Д».
Я издаю какой-то странный приглушенный звук. Сжимаю пальцы на его шее. И порывисто подтягиваюсь, чтобы коснуться щекой его лица, а потом посмотреть прямо в глаза и будто нырнуть туда, ничего не боясь. Давно мне не страшно. Доверяю больше, чем себе.
– Дань, ты… – задыхаюсь, так кроет эмоциями. Невольно дрожать начинаю, а за этим – смеяться и плакать – все вместе. – Ты потрясающий! Я тебя так люблю! Безумно! – целую по всему лицу, на каждый сантиметр посягаю. – Но мы ведь представляли, что наш ребенок будет даблфаер… Так что… Пусть будет Даринка, но пусть от обоих возьмет… – справляюсь, наконец. – Мы же оба такие крутые! – хохочу заливисто, потому как он со смехом качает головой. – Ну, Дань! Правда ведь? Правда?
– Правда, Марин!
Сгребая, так сильно сжимает и так крепко целует, что я едва выдерживаю этот напор.
Мама с папой уезжают следом за Тёмой и Лизой в клинику, а мы проводим день вдвоем. Почти не вылезаем из постели. Но не сексуальные игрища нас к ней приковывают. Один нежный контакт на релаксе даже с огромной натяжкой трудно назвать марафоном. Мы просто лежим в обнимку, много целуемся и говорим, говорим, говорим… О том, что чувствуем рядом друг с другом. О том, чего хочется, и о чем мечтается. О том, как каждый из нас представляет будущее.
И нет, мы не спорим.
Прислушиваемся, делимся и загораемся общими идеями.
– Да-а-аня, – протягиваю я с отличительным благоговением. – Класс! Супер! Кайф! Вот я знала, что ты – моя идеальная половина. Ты думаешь, как я! Ты чувствуешь, как я! Иногда я тебя опережаю, иногда – ты меня, а иногда – мы вместе летим, и скорость удваивается. Это так круто, что голова кругом, и в груди бешеный фейерверк! Все-все у нас сходится!
Наваливаюсь сверху, а Даня только сильнее прижимает, давая добро плавиться в своем огне.
– Мне раньше было не особо комфортно озвучивать то, что парит мозг, – не разрывая зрительного контакта, мягко, словно бессознательно, гладит ладонями по моим ягодицам. – А потом ты выдавала свои мысли, и я вдруг понимал, что у тебя тот же пожар. Стало интересно говорить что-то первым и ждать, когда ты дашь реакцию. Интересно и дико стремно, блядь... Как с вертолета в открытое пространство сигануть. Сердце останавливается, пока голову ломаешь: откроется парашют или не откроется. А потом, когда ты во всю силу легких кричишь свое «Да!»… – со вздохом улыбается, и у меня самой клинит та нежная и сверхчувствительная мышца, что призвана не просто качать кровь… Любить. – Маринка, парашют не просто выстреливает… У меня будто крылья вырастают, и я сам взлетаю. Намного выше, чем поднимается гребаная вертушка. И да, согласен, это просто охренеть какая нирвана! Подсаживает и заставляет становиться смелее, рисковать, делать чертов шаг дальше и дальше… А на самом деле – ближе и ближе к тебе, Марин.
– Все, Дань… Я тоже там. Летаю!
Внутри каждая клеточка клокочет и искрит. Готова взорваться.
– Ты авантюристка? – шепчет Даня, ни на секунду не отпуская мой взгляд.
– Да!
– Страшно?
– Черт, да!
– Остановимся?
– Ни за что!
Опухшие губы сливаются в новом поцелуе, но диалог наш словно и не заканчивается. Просто слова в тот миг обретают другую форму. Мы жадно требуем друг у друга любовь, с диким голодом поглощаем ее, с сумасшедшим трепетом приумножаем и взращиваем, а после с безумной щедростью возвращаем.
– Дынька… – смакую чуть позже, поворачиваясь к зеркалу то одним, то другим боком.
Даня стопорит эти движения, прижимаясь сзади и накрывая мои ладони своими.
– Дынька Даринка… – дополняет приглушенно.
Встречаясь в отражении взглядами, улыбаемся вовсю.
– Шатохина… – выдыхаю я.
– Шатохина, – подтверждает он.
– Я тоже скоро буду… – выдаю и краснею.
Не знаю, почему так смущаюсь. Аж в груди горячо становится.
Даня же… Он не просто мою давнюю мечту подогревает. Он ее в очередной раз взрывает.
– Ты уже моя.
Я задыхаюсь, но молчать не могу. Стремительно разворачиваясь, обнимаю своего Шатохина и выдаю эмоции по максимуму.
– Счастье не имеет границ, знаешь?
– Теперь знаю, Марин.
И это факт! Потому что буквально пару минут спустя, когда мы парим на самой высокой вершине и наслаждаемся своими ощущениями, прилетает потрясающая и, несомненно, историческая новость.
Артем *Чара* Чарушин: Новое поколение открыто! Мы – родители!!! Вы – следующие!
Ниже прикреплена фотография – завораживающе счастливые брат с невесткой и розовощекий пухляш между ними.
Только вижу их, сходу начинаю плакать. Даня будто на автомате обнимает. Притягивает к своему боку, не отрывая взгляда от телефона. Очень-очень долго разглядывает снимок, чтобы в конце глухо выдать:
– Черт… Завидую им, прикинь?
Со смехом, любовью и умилением целую своего Бога в подбородок.
– Хорошо, что мы на подходе, да, Дань?
Он откладывает телефон и подхватывает меня на руки.
– Охренеть как хорошо, Марин!
– Я же говорила, что трехочковые – это круто!
– Это я говорил!
– После меня!
– Это дар, Марин. Это судьба, блин. Это жизнь!!! Мать вашу, именно это и есть жизнь!
– Да!!! – воплю на эмоциях я.
– Взлетаю, – констатирует Даня с отсылкой к своему раннему признанию.
И я, конечно…
– Я с тобой!
Сразу за ним. Без раздумий и колебаний. Туда, где нет границ.