49
Это Маринка. А внутри нее Даринка.
– Двадцать секунд, – вопит Маринка на всю Чарушинскую дачу.
Пока народ со всех концов сбегается, сама на ноги подскакивает и подрывает с блестящего подноса бокал со своей безалкогольной шипучкой. В Лизкином стекле такая же сладкая бурда. Остальные подхватывают из-под крепкой руки бати Чаруша фужеры с трескучим ледяным шампанским.
Соединяем переполненную тару в центре стола и, замирая взглядами на циферблате, начинаем последний обратный отсчет.
– Десять! Девять! Восемь! Семь! Шесть!.. – горланим мощным хором.
Здесь все: Бойки со своей чудной дочуркой, Филя со своей борзой кунг-фу-пандой Лией, Прокурор со своей анимешной Сонькой, все последующие Лизкины сестры-смущалки… О, они, кстати, тоже с колючим сиропчиком вместо «шампуня» – потому что мелочь совсем. Моя окрепшая и неожиданно расцветшая бабуля совсем без пойла, конечно, зато во главе стола. Ну и, само собой, богичная династия Чарушиных
– …Пять! Четыре! Три! Два! Один! Ноль! Ура!!! – взрываем весь этот чертов мир криками радости. – С Новым Годом!!!
Звон бокалов. Гомон голосов. Перекаты смеха.
Опустошив бокалы, не сговариваясь, разбиваемся по парам. Я свою любимую кобру ловлю. Целую не самым скромным образом. Благо она такие моменты научилась предвещать, ловко прикрывает нас от толпы какой-то лохматой мишурой.
– С Новым Годом, единственный, – шепчет секундами позже.
Глаза в глаза. А там целая отдельная Вселенная счастья.
– С Новым Годом, единственная, – вторю ей я.
После этого разбегаемся, чтобы поздравить и обнять Ингрид, хотя около нее и без нас уже толпа. С тех пор как забрали бабулю, мама Таня с ней как с родной носится. Этот факт третий месяц вызывает у меня чертову тонну эмоций. Не представлял, что где-то так бывает. Думал, как все провернуть, чтобы не навязываться, но Чарушины ни о каком переезде и слушать не захотели.
– Дом большой. Всем места хватит, – выдвинул Артем Владимирович авторитарно.
– Ты наш, значит, и твои близкие – наши близкие, – поддержала его мама Таня.
И дело тут вовсе не в крови. Мать вашу, конечно, не в ней. Снова и снова эта неземная, будто сошедшая с Олимпа, семья заставляет прозревать.
Сразу после переезда мама Таня заявила, что Ингрид нужно находиться в окружении людей. Так и делали, и постепенно режим бабули изменился. Она стала меньше спать днем. С интересом слушала, что мы говорим. Потом общими стараниями и в диалоги втянулась. Да, она в принципе никого не запоминала. Даже меня не всегда. Но было видно, что ей с нами комфортно и даже приятно.
– С новым годом, Ингрид.
Целую ее в щеку, она от удовольствия розовеет.
– С новым годом, красавчик, – не первый раз так называет. Я привык. И все же, какая радость внутри взмывает, когда бабуля добавляет: – Мой дорогой мальчик.
Узнает.
Наклоняясь, еще раз ее обнимаю. Задерживаюсь, пока взъерошивает мне волосы. А едва выпрямляюсь, ловлю взгляд, которым она за мою Маринку цепляется. Медленно ведет от лица до выпирающего живота.
– Твоя? – выдает с таким дрожащим благоговением, что у меня дыхание сбивается.
И скрученным пальцем несмело указывает именно на живот. В светло-голубых глазах слезы блестят, меня и самого пробивает до дразнящего першения в носу.
– Моя, – в сотый раз подтверждаю, а все с гордостью охренительной важности. Прет она из меня без меры. Я не помню, чтобы в своей гребаной жизни еще чем-то настолько сильно восхвалялся. – Вся моя, бабуль, – усмехаюсь, перехватывая Чарушин сияющий взгляд. – Это Маринка. А внутри нее Даринка. Дочка. Наша. Шатохина. Твоя правнучка.
– Господь Бог… – едва дышит на первых словах, а под конец и совсем замирает. Не отрываясь от прикрытого сверкающей тканью платья животика, ладони будто в молитве сталкивает. – Правнучка это, конечно… – фыр-фыр, мягко и забавно у нее получается. – Я такая молодая еще, но… – фыр-фыр. – Какое счастье, Данюш!
– Согласен, бабуль.
– Это все Луна во Льве? Чудеснейшая чаровница в тебя влюбилась!
С трудом вспоминаю наш давний летний разговор: я собирался на юбилей к бате Чарушу, а Ингрид мне со смехом твердила об этой чертовой астрологии, в которую я, конечно, верю не больше, чем в народные приметы.
– Нет, Луна во Льве тут ни при чем. Все случилось намного раньше, – уверяю, имея на руках все карты.
Хотя… Именно в ту ночь мне окончательно сорвало башню, и Маринка забеременела.
Смотрю на нее, слегка заторможенно моргая.
Может, в этом средневековом дерьме действительно есть какая-то истина?
– Ладно, ба… – признаю глухо. – Вероятно, в ту ночь какое-то волшебство все-таки произошло.
– А я тебе говорила! – цветет от довольства.
Маринка же взирает на все это в некотором замешательстве.
– Потом объясню, – обещаю, стискивая ее ладонь.
– Ребят, ну все, давайте, садитесь за стол, – просит мама Таня.
И мы все, даже Ингрид, сию минуту откликаемся.
– Танюша, – бормочет бабуля ласково, словно только ее заметила. – Конечно, давайте! Ой… – цок-цок языком. Мелкие серебряные кудряхи взмывают слабой волной – имитирует приятное головокружение. – Сколько молодежи!
Ну, точно, лишь сейчас прозревает. Хоть ребята только пару минут назад, до ее вспышки ясности, уже подходили с поздравлениями, быстро понимают, что к чему, и густым хором повторяют свои пожелания.
Садимся за стол. Тот буквально ломится от изобилия различных блюд. Я уже не удивляюсь. У Чарушиных вся женская половина инфицирована благим стремлением кормить всяк к ним входящего, так тут еще Варя Бойко, которая тоже любительница застрять у плитки. А Сонька и остальные смущалки Богдановы от гастрономических кроссов может и не в восторге, но умеют вообще все и тупо без дела больше пяти секунд сидеть не способны.
Я, как обычно, быстро накидываюсь. При том успеваю попробовать все. Маринка же, на удивление, особого рвения к еде не проявляет. То у Тёмыча сына забирает, то у Бойки дочку утаскивает. Возится с ними и все чаще умилительно вздыхает.
– Дети – это так вкусно, – мурлычет, прижимаясь носом к пухлой щеке Кирюхи.
Я только наблюдаю. А верняк сказать, подвисаю на них. От восторга внутри что-то клинит, и мгновение спустя уже раскидывает за грудиной искрами. Пока не знаю, каково выстраивать контакт и налаживать связь с ребенком, но мне определенно нравится смотреть, как это делает Маринка.
Молчу, пока она не возвращает кряхтящего в поисках пропитания Кирюху Лизке. Нюта к тому времени сладко спит у Бойки на плече, а все старшее поколение уже разошлось по комнатам. Значит, у меня появляется возможность бессовестно умыкнуть свой личный «сундук со сказками» на ночное рандеву по священной даче Чарушиных.
– Бильярдную просьба не занимать, – бросает нам вдогонку Тёмыч.
Я машинально оборачиваюсь и ненарочито ловлю, как краснеет после этой фразы Лизка. Что у них там за прикол, досконально не врубаюсь, но, соррян всем праведникам, догадываюсь. Не сдержавшись, подмигиваю и ухмыляюсь.
– Мы на цоколь. К бассейну. Поплаваем. Надо раструситься.
Смешки, которые в этот момент выдают все эти падлы – мои лучшие друзья, не то чтобы реально смущают, но каким-то теплом все же наполняют.
– Вы двое с детьми, – обращаюсь на подъеме к привилегированной касте, – я буду молиться, чтобы ваши малышата крепко спали. А вы двое без детей – идите и делайте их.
Под хихоньки и общий рокот парирующих голосовых, салютую остающимся и, наконец, провожу Маринку через дверь.
Спускаемся на цокольный этаж, как я и планировал. Однако в бассейн моя брюхатая кобра лезть отказывается.
– Ты захмелел, что ли? – попискивает и смеется, пока зализываю ей шею. – Что за идеи среди ночи? Я не хочу плавать, бр-р… Вода, наверное, прохладная.
– А что ты хочешь? – бомблю с придыханием.
– А ты что хочешь? На самом деле, что хочешь? Не плавать же…
– Прямо сейчас? Прямо сейчас я хочу просунуть руку тебе между ног и проверить, как там дела у моей писюхи.
Присасываюсь к Маринкиным сочным губам, только она снова хихикает и мешает от души целовать.
– Дела? Какие у нее могут быть дела, Дань?
– В обычной жизни: писать и трахаться. Но недель через двенадцать нам с ней исключительно важная миссия предстоит. Надо начинать срочную подготовку.
– Что? – со смехом фыркает. – Каким это образом, интересно? Ты точно пьян, Дань.
– Я не пьян, Марин. Я люблю тебя. И я счастлив, – заявляю архиважным тоном. Дальше и вовсе полный каламбур получается: – К счастью, никто не может мне запретить тебя любить так.
– Как так?
– Так, – скручиваю, чтобы нормально ее зализать.
Наконец, она охотно поддается. Закидывает мне за шею руки, жмется изо всех сил и ласкает в ответку, пока голова кругом не идет.
– Пойдем тогда в джакузи, м? – выдаю, когда разлепляемся, чтобы втянуть кислород. – Я настрою все до нужной температуры, Марин…
– Пойдем…
Когда уже переодеваемся и забираемся в бурлящую теплую воду, меня самого вдруг веселье разбирает.
– Тихо ты, Бог… – хохочет Чаруша, когда я случайно сваливаю стоящий на борту ванной стакан. – Развалишь тут все…
– Давай… – смеюсь, окружая ее хрупкое тело своим. – Давай все разъебашим, Динь-Динь.
– Даня… Ты… Даня… – повизгивает, но уже от удовольствия. Млеет моя кобра. – Дань, ты – отражение моего внутреннего мужика, знаешь?
– Чего? – хриплю, кусая под ухом. – Какого еще мужика, Марин? Ты, блядь, девчонка. Самая натуральная девчонка, твою мать, – скользнув ладонью ей между ног, сминаю эластичную полоску ткани, чтобы пробраться под трусы. Контакт, и я рычу: – Моя ебабельная писюха.
– Ох, Данечка… Боже… Ты – мой анимус, а я – твоя анима, понимаешь теперь?
– Блядь, Марин… – вздыхаю неосознанно тяжко. Какой-то груз слетает, когда догоняю, что за тему она затронула. Анимус – бессознательная мужская часть психики внутри женщины, анима – женская внутри мужчины. – Понимаю, Маринка.
– Согласен?
Анима отвечает за чувства. Если мужчина отвергает эту часть психики, его эмоциональный фон деформируется. Он не может любить, сострадать и даже дружить. Он не способен на нежность, не умеет быть верным. Это, как бы странно не звучало, ни хрена не мужественно. Это потеря души, тупая раздражительность и сопливая капризность – все вкупе крайне убого.
Так что, да…
– Согласен.
Даже без похоти Маринка по всем параметрам внутри меня откликается. А я – внутри нее. Извращаем, конечно, теорию Юнга на свой манер. Но тут уже даже удивляться смысла не вижу. Главное, что мы чувствуем.
– Данечка…
– Маринка… Сядь на борт, маленькая… – озвучиваю и лично ее туда приземляю. – Раздвинь ножки… Закидывай мне на плечи… – опять же сам все делаю. Скользнув одурело-голодным взглядом по своей любимой писюхе, поднимаюсь к животу. Он у нее хоть и не огромный, но все же выпирает Даринка в форме той самой дыньки уже прилично. – Удобно тебе?
– Удобно… – выдыхает Марина незамедлительно.
– Ничего не мешает?
– Ничего…
– Спина не затекает?
– Рр-р-р… Даня!
– Че?
– Приступай!
– Приступаю, чаровница, бля…