55
Прости, что так долго была одна.
– Мы просмотрели карту Марины Артемовны. Нам нужна ваша кровь, папочка. Срочно.
По смыслу с трудом воспринимаю то, что продолжает говорить медсестра. Все происходит быстро, в суете и в спешке. Наверное, подсознание работает сейчас расторопнее сознания. Тело подчиняется. В какой-то момент мы с медработником вроде как даже переходим на бег. Еще десяток секунд спустя я ощущаю прохладу антисептика, плавное проникновение иглы, и пространство разлетается надо мной калейдоскопом.
Это воспоминания.
В моей голове происходит взрыв – резкий выброс всего, что связано с Маринкой. Столько стоп-кадров, столько слов, столько пережитых эмоций – вынести все это, не тронувшись, попросту невозможно.
«Это ведь просто игра, Данечка…»
«Только с тобой, Дань…»
«Будь моим пламенем. Будь моим адом. Будь моим дьяволом. Будь всем!»
«Потому что я – это я! Твоя Маринка… Твоя, Дань!»
«Мы, Чарушины, однолюбы. Если я люблю тебя, значит, ты – моя половина!»
«Я буду в белом, Дань…»
«Давай руку, пока колдовство не рассеялось!»
«Я тебя одного, помнишь?»
«Клянусь вечно любить тебя…»
«Придумай новую сказку, Данечка…»
Это все не может закончиться. Не так. Не сейчас. Нет. Она должна справиться. Обещала ведь!
Маринка, у нас теперь дочь… Маринка, сейчас же всплывай… Возвращайся немедленно!
Я готов придумывать, Марин... Каждый день создавать новую сказку. Для этого мне лишь нужна живая ты!
Нет, ты прикалываешься?! После всего, что было?
Я, блядь, приду за тобой! И поверь, это будет треш, который потрясет все небо!
Маринка…
Из меня ведь душу вынули, не меньше. Сейчас эта духовная часть меня ближе к Чаруше, чем ко мне. Она там с ней. Над ней. Ложится сверху. Выдает ей мои силы.
Все, что у меня есть, Марин… Просыпайся же… Пожалуйста…
– Мы вливаем то, что у нас есть… Но ваша жена продолжает терять кровь... Врачи не могут остановить... Возможно, придется удалить матку… Много повреждений... Кроме того, случился дважды бронхоспазм… – голос медсестры до меня словно сквозь толщу воды доносится. – Я не должна вам этого говорить… Просто чтобы вы понимали, что она сейчас переносит… Тяжелый случай…
Она выполняет свою работу оперативно, но у меня все равно возникает навязчивое впечатление, что тянется этот проклятый миг чрезвычайно долго. Счет ведь идет на секунды, а люди по своей природе так безбожно медлительны.
– Как назовете дочку? – спрашивает медсестра, когда поток информации по поводу состояния моей Маринки иссякает, и в кабинете застывает еще более мучительная, чем ее болтовня, тишина.
– Дарина, – сухо отвечаю я.
Едва ворочаю языком. Восприятие обостряется, и дышать совсем уж тяжело становится. Еще и этот гул по всему телу, будто у меня за раз всю кровь, что имеется, выкачивают. В целом, я не против. Если надо, пусть забирают все.
– Ой, у меня внучка тоже Даринка! А вы знаете, что это женский вариант от имени персидского царя Дария? В переводе с этого древнего языка – побеждающая. Красиво и сильно!
На эти слова я не реагирую. Нет желания делиться тем, что толкнуло выбрать именно это имя. Но в том, что наша дочь побеждающая, я не сомневаюсь, даже не зная всех этих описаний. Начнем с того, как она умудрилась закрепиться в теле моей Маринки. Процент попадания все-таки был мизерным.
Это ведь являлось чудом. Мы приняли. Давайте дальше.
На выходе из кабинета придерживаю медсестру за руку.
– Скажите, что я отстегну на клинику миллион, – глядя в глаза такой же смертной, как и я, пытаюсь договориться с самой жизнью. – Три миллиона[11], – повышаю ставки. И снова сомневаюсь, что этого достаточно. – Сколько скажете! – реально готов отдать все, чем владею. Ибо без Маринки – зачем все это? Незачем! – Господи… Просто пусть делают возможное и невозможное! Спасите мою жену!
– Они делают, – заверяет и ускользает.
А я снова остаюсь один на один со временем, над которым не властен. И в этот промежуток уже реально горю и разрушаюсь.
Марина, блядь…
Маринка…
Что ты там, мать твою, делаешь? Мы так не договаривались! Я приказываю тебе возвращаться!
Из нутра выталкивается непереносимо тяжелый, будто последний, вздох. А после него грудь сечет, сечет, сечет… Вспарывает мышцы изнутри. Пускает кровь, которой и без того мало осталось. Прижигает плоть до черноты.
Эмоционально хочется агрессивно метаться по периметру, крушить мебель и стены, в ярости сдирать собственную кожу, биться в истерике и орать, орать, орать… Затопить мир всем тем ужасом, что теснится в моем теле.
Но физически мой организм охватывает такое оцепенение, что даже моргаю и дышу с огромным трудом. Каждую секунду я медленно умираю, не врал. Клетка за клеткой уходит из моего тела жизнь.
Я понимаю, что у меня теперь есть человек, который зависит только от меня – дочь. Осознаю, что ее нужно выхаживать, воспитывать, растить и любить. Но при мысли, что все это придется делать без Маринки, я сбрасываю шкуру и в конвульсиях подыхаю. Самое странное, что этот страх никак не получается взять под контроль и заблокировать. Он слишком большой. Он поражает все системы в моем организме. Он жрет меня с алчностью той твари, которая всегда была со мной, только и дожидаясь момента, когда я ослабну, чтобы вгрызться в мою плоть и утолить взращиваемый годами голод.
Маринка… Слышишь меня?
Я здесь, родная. Слышишь? Вот я – весь перед тобой. Нараспашку. Весь твой. Ты не можешь уйти! Хочешь угробить меня? Ты в моем организме жизненно важный орган. Ты, блядь, мое сердце! Вросла и корни на остальные органы пустила. В легких – ты. В мозгу – ты. В венах и артериях – ты. Мать твою, даже в капиллярах! В глотке, в печени, в нервных волокнах – везде! Возвращайся, иначе будет разрушен целый гребаный мир!
Я бы мог заметить, что проходит мучительно много времени, прежде чем дверь операционной вновь распахивается. Но любое сравнение будет гребаным преуменьшением. Ничего не отразит тех тысяч адских смертей, что я за этот промежуток проживаю.
Снова и снова.
Когда же из операционной выбегает та пожилая медсестра, фанатом которой я за эту ночь успел стать, и сообщает, что после вливания моего донорского материала врачам удалось остановить кровотечение, мой саркофаг терпит крушение и, разбиваясь, осыпается прахом.
– Сейчас вашу жену зашивают. Состояние постепенно стабилизируется.
Я сталкиваю ладони перед собой, прижимаю их к губам и прямо там оседаю на пол. Только после этого меня прорывает такими, мать вашу, рыданиями, что сотрясает и выворачивает вернувшуюся в тело душу. Я бы мог это остановить, если бы успел собраться. Но все дело в том, что сейчас я не хочу идти на ухищрения. Я проживаю ужас этой ночи, понимая, что именно такой является моя цена за жизнь.
«– Дань, а ты знаешь, что у нас с тобой одинаковая группа крови? Редкая, между прочим! И одинаковый резус-фактор.
– Четвертая отрицательная? – отзываюсь я.
– Угу, – важно подтверждает неугомонная девчонка. – Если упадем, станешь моим донором?»
Вот мы и упали. Покалечились оба. Маринка – физически. Я – психологически. Слились в ее теле еще и кровью. Надеюсь, этого ей достаточно.
Точусь в уборную, будто пьяный. Кто-то из медработников тормозит по пути. Предлагают выпить какую-то микстуру. Отказываюсь, не давая пояснений, что при желании могу прийти в себя без всяких панацей.
Быстро умываюсь. Смачиваю ледяной водой затылок. Приветствую льющуюся за ворот жидкость. Восстанавливаю дыхание. Снижаю сердечные обороты.
– Операция закончена, – поступает чуть позже следующая информация.
– К ней… – рвусь я. – Можно?
– Нет, Даниил Владиславович, – выражая взглядом сочувствие, врач слегка мотает головой. Фокусируюсь на бейджике, чтобы прочесть и запомнить его имя. – Сейчас к Марине нельзя. Она в реанимации. Состояние стабильно тяжелое. Наркоз был длительным. Но она из него вышла, не переживайте. Мы контролируем. Чтобы началось восстановление, первым делом ваша жена должна восполнить силы. Полное сознание к ней должно вернуться не позже, чем к вечеру этих суток. Пока все.
Когда в коридоре появляются Чарушины, я узнаю, что от момента, как мы с Маринкой покинули дом, прошло всего два с половиной часа. А кажется, будто гребаная вечность!
– Ну что тут? – расходится в волнениях мама Таня. – Почему ты здесь? Почему не с Риной?
Я смотрю на нее и попросту не знаю, что говорить.
– Ой, Данька… Что с твоими глазами? Воспаленные… Господи… Что-то не так? Почему ты не в родзале? Даня?
– Марина родила.
– Как? Уже? – восклицает и сходу в слезы.
А я ведь еще ничего не сказал. Это радость, понимаю я.
– Были проблемы. Кесарили экстренно, – выдаю сдержанно, в надежде обмануть своим спокойствием и не дать ей лишний повод для тревоги. – Дочка в порядке. А Маринка… – тут мой голос срывается. Видимость замыливается, но я вижу, как мама Таня вздрагивает, и Артем Владимирович бросается ее обнимать. – Открылось сильное кровотечение. Долго не могли остановить. Делали переливание. Сейчас Марина в реанимации. Состояние тяжелое. Но я уверен, что она справится.
Ничего больше им объяснить не успеваю. Появляется та самая медсестра, чтобы провести меня к дочери. Должен признаться, в тот момент не понимаю: хочу ли я этого. Но делаю то, что должен. Иду за ней, а ступив в послеродовую палату, с порога вижу тихонько вошкающегося в стеклянной люльке младенца, и осознаю, что ничего не ощущаю. Слишком много испытал перед этим. Эмоций не осталось.
Наперед стыдно перед малышкой. Она ведь наверняка все чувствует. А я настолько измотан, что попросту не способен выказать должных эмоций. Не могу принять ее.
– Сейчас к вам придет специалист из педиатрического отделения. Покажет, как ухаживать за ребенком, – сообщает медсестра и выходит.
А я прикладываю усилия, чтобы шагнуть к люльке. И едва я над ней замираю, обледенение в груди будто горячим порывом ветра сносит. Зажигаются лампочки. Летит электричество. Запускается то самое «После», в котором я резко осознаю не только свою новую важность, но и огромную любовь.
Змееныш… Дынька… Даринка…
Не знаю, где силы берутся, но грудь вдруг распирает. Настолько меня до этого потрошило самыми мучительными эмоциями, настолько сейчас топит благими.
Я никогда не держал детей на руках. Никто меня этому не учил. Однако свою дочь я беру без раздумий. Когда она начинает кряхтеть и ворочаться, резко захлестывает страхом. Но я заставляю себя поймать контроль. Прикладываю крохотное тельце к груди и на миг прикрываю глаза.
Вдыхаю ее запах. Он очень странный и очень-очень сладкий.
Впитываю ее тепло. Оно слабое. И при этом чрезвычайно разящее. Скользит внутрь меня. Пускает корни там, где до этого была только Маринка.
Руки дрожать не прекращают, пока оглаживаю узенькую спинку и поддерживаю ладонью затылок. Перемещаю, чтобы посмотреть на сморщенное личико. Глаза-пуговки выражают то ли обиду, то ли возмущение. Сложно считать, когда внутри такая буря бушует, что в зобу дыхание спирает.
Даринка такая странная, такая милая, такая забавная… Она гораздо меньше, чем я себе мог представить. И гораздо красивее. Не влюбиться в нее попросту невозможно. Нет шансов остаться равнодушным. Она, как когда-то Маринка, переворачивает мой мир с ног на голову.
Я захлебываюсь эмоциями, которые позволяю себе проживать. Я через раз дышу. Я живу.
– Прости, – шепчу в какой-то момент, осознавая, что именно задолжал. – Прости, что так долго была одна. Больше это не повторится никогда. Обещаю, – чувства продирают горло. Голос звучит глухо. Но я уверен, что моя девочка все понимает, потому продолжаю. – Я… – дыхание перехватывает, когда перед мысленным взором возникает улыбающаяся Маринка. Раньше только ей говорил. А сейчас… Не предаю, нет. Оказывается, любовь бывает очень разной. В ней столько оттенков, что перебирать вечности не хватит. – Я люблю тебя, – выталкиваю, наконец.
И, вытягивая столбиком, осторожно прикладываю с той стороны, где неистово колотится сердце.
Осталась только ты, Марин… Мы без тебя не справимся. Слышишь, родная?
Слышу, родной…