56
Утром я приду... Чтоб встречала!
С детьми все, оказывается, не настолько сложно, насколько я представлял до того, как увидел свою дочь. Дынька особо не возмущается, когда медсестра раздевает ее и, скинув подгузник, начинает показательную обработку умилительных, многочисленных и невообразимо мелких складочек. Морщится, выпячивает губы, дует пузыри и кряхтит, но снисходительно терпит этот сомнительный спа-марафон.
Хвала Богу, чтобы сменить подгуз и натянуть на микрочеловека столь же миниатюрный комплект одежды, все же не нужно быть гением семи пядей во лбу. Достаточно просто помнить, что этот организм крайне хрупкий, и действовать исключительно осторожно.
Несколько сложнее идет процесс кормежки. К бутылке со смесью Дарина проявляет слабый интерес. Вяло лизнув соску языком, кривится и отворачивается. Когда я повторяю попытку, фыркает и начинает хныкать.
В этот момент внутри меня случается удивительный по своему уровню ураган. Грудь таким спазмом прошивает, что дух выбивает. Сердце разгоняется до запредельных высот. За ним незамедлительно подскакивает пульс. Глаза режет жжением.
И я на самом старте своего отцовства понимаю: любые боль и огорчение своего ребенка я буду проживать с троекратной силой.
Как я мог не хотеть ее? А если бы Маринка тогда приняла таблетку? Сейчас об этом даже думать страшно. Нутро так туго закручивает, что кажется, вот-вот вывернет изувеченное наружу.
Топит такими эмоциями, что моментами приходится запрокидывать голову под потолок и замирать, только чтобы перевести дыхание и дать этой диковинной внутренней коллаборации какую-никакую свободу.
Я крут. Я очень крут. В обычной жизни.
Сейчас же вряд ли тяну ситуацию краше гормонально-расстроенной роженицы. Блядь, да я дышу, будто схватки проживаю. Из последних сил.
И все же я бегу к свету, упорно расталкивая тучи, чтобы вынести из этого мрака своих девчонок.
Моих… Моих маленьких девочек.
У моей генетической копии на запястье бирка с именем, на которое я всей душой молюсь – Шатохина Марина Артемовна. У иконы с кодовым прозвищем Динь-Динь – мои кровь и душа.
Это нерушимая связь. Священная. И очень мощная.
Именно мы первые звенья. Именно на нас рождается клан, на который я ставлю все фишки, веря в то, что в будущем он станет таким же большим, сплоченным, любящим, сильным и непобедимым, как семья Чарушиных.
– Вряд ли она в курсе, что эта резина – источник питания, – выдаю после второй неудачной попытки покормить дочь.
За считанные минуты потею и ловлю, мать вашу, повышенную волну стресса.
– Надавите на соску, чтобы пара капель попала ей на язычок, – спокойно выписывает, должно быть, универсальный совет медсестра.
А я заранее кипишую, что с нашей упертой Дынькой эта фишка не сработает, и мне тупо не будет, чем ее накормить. Кипишую, но делаю то, что говорят. Когда же Дарина, двигая языком, распределяет смесь по рецепторам и кривится от ее вкуса, мне в голову резко фигачит давление. Я, вполне вероятно, готов терять, блядь, сознание. И, очевидно, дочь это чувствует. Смилостивившись неожиданно, сжимает губами соску и пробует добыть новую порцию пищи. Примерно за третьим разом ей это удается.
И вот тут я знакомлюсь с очередным пониманием: радость за своего ребенка тоже возводится в кубическую степень. Счастье от успеха Дарины сечет внутри меня огненные искры.
– Ну вот, – слышу в голосе медсестры одобрение. – Все у вас получается. Я ухожу, но если вдруг что, зеленая кнопка – это вызов специалиста педиатрического отделения.
– Спасибо, – благодарю машинально.
А едва оставшись с дочерью наедине, ловлю новый прилив жара катастрофической неуверенности.
Сколько ее кормить? Есть ли какие-то определенные нормы? Рассчитала ли их за меня медсестра? Когда я пойму, что ребенку пора спать? Что еще, кроме еды и тепла, ей нужно?
Впрочем, все эти вопросы сами собой отпадают. Дарина засыпает и вскоре прекращает плямкать соску. Можно бы было положить ее в люльку. Но что-то внутреннее не позволяет мне выпускать свою малыху из рук. Откладываю бутылку, распрямляю нежный комок жизни на своем левом предплечье и, осторожно поглаживая второй рукой, застываю с ней у окна.
Кажется, ей комфортно. Безопасно, тепло и просто хорошо.
Начинаю чувствовать своего малышонка позднее, чем она меня. Но, должен признать, стыда за свою заторможенность почти не ощущаю. Радуюсь, что это в принципе происходит. И делаю выводы, что во многих ситуациях с ребенком можно выплывать чисто интуитивно.
На стекле мокрыми крупинками собирается снег. Мое счастье отягощено самой страшной тревогой. Но Бог знает каким образом все это время, начиная с того момента, как взял Даринку на руки, чувствую незримое присутствие Марины. Она будто за моей спиной стоит. То и дело тянется, чтобы заглянуть мне за плечо.
Маленькая… Красивенькая… Наша…
Да, Маринка, наша…
И снова я дышу с трудом. Снова отрывисто долбит мое сердце. Снова перебирает дрожь каждую клетку моего тела.
На тебя похожа, Дань…
На тебя тоже, Марин…
На тебя больше…
Сходство на самом деле одуряет. Нереальная помесь. Невозможно сказать, какие черты от меня, какие от ведьмы моей. Даринка просто гримасничает во сне, и я вижу в ней себя. И вижу в ней Маринку. Слиться двум влюбленным в новом человеке – это высшая степень единения. Это истинное чудо.
Марина…
Нет, не оборачивайся! Сейчас не смотри на меня!
Кусая губы, замираю. А малышонок мнет синхронно свои, будто усмехаясь во сне.
Марина… Хватит бродить. Возвращайся нормально!
Я не скоро проснусь, не скоро меня оттуда выпустят… А терпения лежать в одиночестве нет! Хочу быть с вами.
Маринка… Утром я приду... Чтоб встречала!
Ладно, Дань… Ладно… Только еще чуть-чуть с вами постою…
Смотрю на малыху, смотрю… Словно через меня и Маринка может это делать. Разглядываем неторопливо. Моя ладонь в длину покрывает половину Дарины. Это зрелище, конечно, на любых внутренних настройках является поражающим. А я до сих пор позволяю себя чувствовать абсолютно все, что выталкивает из нутра. Если разрешить себе хоть на чем-то зациклиться, грудь заполняет страх, а руки разбивает дрожь.
Разве можно кого-то настолько любить, Дань?
Можно. Поверь мне, Марин, можно.
Несколько часов, проведенных вместе, кажутся каким-то дивным сном. Только вот я уверен, что не сплю. Все это время я без особых движений стою с дочкой у окна. Возможно, в какой-то миг мой перегруженный мозг вырубается без полного выключения сознания. Прежде мне доводилось ловить самые разные состояния. Большинство из них умышленно, в рамках тех же буддистских практик. Но совершенно точно, ничего похожего на то, что происходит сейчас, со мной еще не случалось.
Когда в палате появляются Чарушины, я обнаруживаю себя сидящим на диване. Дочка лежит на моих руках почти в том же положении, в котором засыпала. Только сейчас не спит. Водит глазками по моему лицу, будто уже способна фокусироваться. Но самое главное, она не плачет и не шумит, как те дети, что находятся у нас за стенками.
Со всех сторон орут.
Лишь в нашей палате идеальный дзен под названием лаввайб[12].
– Моя ты сладкая, – выдает склонившаяся над дочкой мама Таня. – Моя ты хорошая… Моя ты родная… – тронув пальцем носик, щеки и лобик малышонка, протягивает руки. – Дашь мне ее?
Даю, конечно. Тем более Даринка не возражает. Какое-то время еще наблюдаю за тем, как теща вздыхает над ней. А убедившись, что у нее уж точно не возникнет проблем, удаляюсь в ванную, чтобы принять душ и привести себя в порядок.
Когда возвращаюсь в комнату, Дынька уже в новых вещах красуется. Лежа у мамы Тани на руках, приканчивает порцию смеси.
– Как у вас ночь прошла? – спрашивает Артем Владимирович. – Мы пока дождались утра, чтобы сдать необходимые анализы и попасть в отделение, думал, Таня что-нибудь разнесет.
Выглядят Чарушины как обычно. Улыбаются и шутят, но глаза у обоих – раздробленное стекло. Немало слез вылито, вижу. И немало их осталось внутри. Они воспаляются и выжигают душу, равно как и у меня. Однако все мы обязаны оставаться сильными.
– Нормально прошла, – тихо отзываюсь я. – Дарина поела и часа три спала.
– Умница наша, – улыбается мама Таня малыхе. – Надо кушать, да? Надо нам расти… – воркует над ней, как умеют только женщины. Дынька слету эту фишку схватывает. Глядя на нее, взбудораженно машет ручками и дергает ножками. – Такая красивая девочка у нас… А будет еще краше… С каждым днем, да? Сладкая моя… Дарина Данииловна, да? Ты принцесса? Любимая наша девочка.
Мне с их приходом вроде и легче, а вместе с тем в груди собирается какое-то горячее вязкое чувство.
– Ты к Рине?
Осознаю, что не дал пояснений относительно своих действий, лишь когда прилетает в спину этот вопрос. Перевожу дыхание и оборачиваюсь к тестям, которые за последнее время реально стали родителями.
– Да… Должны пустить уже… Обещали…
– Передай, что мы любим ее. Очень, – Артем Владимирович не особо тверже меня звучит. Да и взгляд… Сражает самыми сильными эмоциями, из которых провозглашенная «любовь» является относительно легкой. – Если позволят, обними… Хотя это вряд ли…
Киваю и шагаю еще на три шага обратно.
– Я ощущаю свою вину за то, что она проживает, – выдавливаю без подготовки. – Я просто… Просто… Маринка – моя жизнь. В ней мои дыхание и сердцебиение. Я без нее не могу функционировать. Но я понимаю, что для вас все не менее сложно. И мне очень жаль. Правда.
Мама Таня оставляет Дарину посреди кровати, чтобы подойти ко мне.
– Данька… – выдыхает со слезами. – Ты что такое говоришь? Я не хочу обесценивать твои чувства, но это полная глупость, – высекает как никогда уверенно. – Какая вина? При чем тут ты, дорогой? – не обнимает меня. Только гладит ладонями по плечам. Смотрит на Артема Владимировича. Улавливаю, как тот кивает, выписывая какое-то позволение. Еще пару секунд теряюсь, прежде чем мама Таня продолжает: – Чтобы ты знал, у нас до Тёмы была замершая беременность. На большом сроке. Это страшное горе. Огромное испытание. Но разве кто-то в таком виноват, Дань?
Пока я в растерянности цепенею, принимая чью-то боль поверх своей, Татьяна Николаевна плачет, а Артем Владимирович хрипло прочищает горло и шагает к нам ближе.
– Таню тогда тоже всем отделением спасали, – делится глухо. – Мы это пережили. А у вас ребенок рядом. Встанете на ноги. Все будет.
Когда оба обнимают, меня, ожидаемо, размазывает. Но вместе с тем и тот непосильный грех, который я на себя навешал, уходит. Минуту спустя я уже перестраиваюсь и, наконец, с полной силой могу дышать.
Оставляю их с дочкой. И иду к своей Маринке.
По дороге догоняет осознание. Я ведь не дурак, но, наверное, нуждался в последнем толчке, чтобы понять: все происходящее – не просто череда событий.
Это знак. Своего рода урок.
Мы летали так высоко, что забывали об осторожности. Упала Маринка в обычном ритме жизни. Но именно это показало, что рисковать дополнительно – преступная беспечность.
Я делаю эти выводы и обещаю с этого момента стать серьезнее. Быть внимательнее к жене и к дочке. Быть ближе. Быть сильнее для них. И любить, конечно, еще на разряд выше.
Так работают испытания на финише. А я очень надеюсь, что у нас финиш.
– Даниил Владиславович… – восклицает медсестра.
Подскакивает из-за стола на посту и замирает.
Горячий всплеск. Взрыв. Резкое ускорение сердцебиения.
Слабо соображаю, что она указывает мне путь. И еще позже замечаю, что улыбается. Когда одна из дверей распахивается, я шагаю внутрь, как в бездну, не зная, будет ли там пол, или я все же провалюсь прямиком в ад.
Шагаю и столбенею.
Маринка вся в трубках и под белыми простынями. Я вообще будто в скафандре – так меня готовили, прежде чем пустить к границе, где каждый день жизнь бьется со смертью.
Запечатали нас знатно. Только глаза видно. И Маринкины… Господи, они открыты и подвижны.
Казалось бы, что тут можно получить?
Но первый наш зрительный контакт, словно ядерный взрыв. Словно метеоритный дождь. Словно гигантская морская волна. Словно горячие и ароматные пары сладкой сдобы. Этих «словно» очень много! Меня сражает эмоциями. Заряжает в грудь с такой силой, что при желании хватило бы топлива обежать за сутки весь мир. Но, как я уже не раз говорил, весь мир мне не надо.
Я делаю шаг, делаю два, делаю три и… Рухнув на колени, прижимаюсь лицом к Маринкиной руке.
Пластырь, катетер, пластиковая трубка… Я боюсь совершить вдох.
В глазах темнеет, голову кругом несет – меня накрывает мраком. Я вдыхаю.
Безнадеги не ощущаю. Под тяжелым ароматом медицинских препаратов стойко пробивается Маринкин природный запах.
– Ты опоздал, что ли… – сипит она едва-едва слышно. И так рвано, что вызывает жуткий озноб. – Мне ждать пришлось, Дань…
«Утром я приду... Чтоб встречала!»
Со слезами смеюсь. Задыхаюсь. Поднимая взгляд, жадно всматриваюсь в родные глаза.
– Я некрасивая… – умудряется выдать моя Маринка. – Белая, словно после векового сна…
Поджимая губы, мотаю головой. И, едва набираю достаточно кислорода, выдыхаю:
– Я тебя люблю.
Боюсь коснуться, чтобы не навредить. Но мне так хочется окутать ее теплом и надежностью, что я снова решаюсь прибегнуть к кое-какой практике и даю ей это ментально.
– Без тебя было так страшно, Данечка… А потом ты пришел…