57
Если ты не в курсе, такие решения принимаются вместе!
– Спасите малышку! Я вас умоляю, только спасите ее!!!
Больше двух месяцев прошло, а я все еще просыпаюсь от собственного крика. Разрезает ужасом он лишь мое подсознание, но Даня по тому, как я подхватываюсь и лихорадочно ощупываю живот, всегда понимает, что мне снится.
– Ш-ш-ш, – нашептывает, обнимая.
Я громко дышу, часто моргаю и судорожно вжимаюсь в его крепкое тело. Медленно выплываю в реальность, которая у нас, слава Богу, чудеснее любой сказки.
С появлением ребенка в нашей спальне мой Шатохин стал надевать на ночь боксеры, но верх по-прежнему остается обнаженным. А я по-прежнему обожаю запах и жар его кожи. C наслаждением вбираю в себя все, что могу.
– Я тебя люблю… – толкаю все еще задушенно.
И бесконечно искренне.
– Я люблю тебя, – отражает Даня, вытягивая свою сторону настолько высоко, что моя тут же следом ползет.
Поднимаемся и ловим баланс. В тот же миг, как все колебания прекращаются, вспыхивает и стремительно разрастается трескучее, словно высоковольтное электричество, сексуальное напряжение.
Три дня назад я получила от гинеколога «добро» на возобновление половой жизни. Даня эту информацию воспринял странно. По всем показателям – выдал дичайший голод. Но ни словом, ни действием его не подкрепил. Загасил все нежными объятиями, которые я, безусловно, люблю так же сильно, как и его поцелуи… И все-таки ожидала я совсем другого. Мне казалось, после длительного воздержания, он должен на меня в тут же секунду наброситься, не дав даже закончить речь. Но ничего не произошло ни в этот момент, ни вечером, ни на следующий день, ни через день.
Стоит ли говорить, что я начала нервничать?
Самым страшным предположением была мысль, что он утратил ко мне сексуальный интерес. Однако, взяв под контроль захватившую мой рассудок тревогу, я разнесла эти допущения в щепки фактами – очевидными признаками физических реакций Дани на мою близость.
Он совершенно точно испытывает ко мне плотское желание.
Почему же не предпринимает никаких шагов? Третий день над этим вопросом ломаю голову. И беспокоюсь, конечно, как бы себя не утешала.
Я не хочу выступать инициатором. И без того ощущение, будто мы вернулись на год назад. К тому времени, когда он пожирал меня глазами, но без провокаций с моей стороны никак не переступал черту.
Неужели и сейчас придется прибегать к каким-то хитростям? А как же наша всепоглощающая любовь?
Духовная близость – это величайшее счастье. Но в продолжительность и крепость платонических отношений я не верю. По крайней мере, не в нашем случае. Ведь прежде мы оба придавали огромное значение сексу. Мы развивали его. Возвели в некий культ. Это ведь не просто способ достигнуть удовольствия. Сексуальную разрядку можно получить и в одиночестве. Контакт же в паре – это один из самых мощных инструментов познать друг друга и сблизиться.
Чувствую усиливающее давление его ладоней на своей спине. Он трогает меня. Трогает так, как позволяет себе. Выражая в этих, казалось бы, невинных прикосновениях столько горючей пошлости и любовной страсти, что меня в жар бросает.
– Данечка…
Плавно скольжу по его телу выше, чтобы поравняться лицами. Едва наши глаза встречаются, по венам и вовсе будто жидкий огонь разливается.
Физически я успела позабыть эти ощущения. Я успела от них отвыкнуть настолько, что сейчас, едва пригубив, сходу безбожно пьянею. Тело в сладкой истоме содрогается. Кожу прочесывают колючие мурашки. Налитая грудь на выбросе гормонов тяжелеет значительно сильнее, чем от прилива молока. Низ живота скручивает чувственным спазмом. Между ног за считанные секунды становится горячо и мокро.
Все… Я готова умолять Даню заняться сексом…
Только вот до слов даже не доходит. Едва мы толкаемся друг к другу губами, в кроватке дочери начинается движуха – сначала непродолжительное кряхтение и увлеченное гуление, а за ними и характерные звуки максимального наполнения подгузника.
Остужает, словно обрушившийся сверху ледяной ливень.
С хрипловатым, несколько звенящим смехом расходимся по широким половинам родной двуспалки. Практически одновременно соскакиваем на пол. Даня отправляется к малышке, а я в ванную, чтобы за то время, что он будет менять подгузник, успеть пописать и привести себя в порядок. Ведь потом Даринка надолго повиснет на груди. Всегда так. После полуночного кормления спит четыре-шесть часов, но утром пробуждается с особым аппетитом.
На пороге оглядываюсь, чтобы позволить своему сердечку в миллионный раз екнуть от умиления при виде моего красивого полуголого Бога Даниила Шатохина с нашей крошечной малышечкой на руках. С острым трепетом он прижимает к ее личику свое лицо, целует в лобик и на мгновение замирает.
Показали бы мне эту картинку год назад – ни за что бы не поверила, что это станет реальностью. По крайней мере, не так скоро. Столько мы за этот пережили, что у Бога моего появились первые седины, а у меня – дважды сползла кожа и полностью обновилась кровь.
Со вздохом отворачиваюсь, шагаю через порог и прикрываю дверь в ванную.
Пока чищу зубы, с некоторым отрешением изучаю свое отражение. Внешне выгляжу точно так же, как и год назад, когда в пределах этих же апартаментов на нашей семейной даче разрабатывала план по завоеванию Дани Шатохина. Но внутренне… Я очень изменилась.
Говорят, полное восстановление гормональной системы женщины наступает лишь после завершения грудного вскармливания. Но лично я ощутила огромную разницу сразу после родов. Только это не был откат к той добеременной восемнадцатилетней девчонке. Нет, это была абсолютно новая усовершенствованная версия меня. И создали ее прочный несгибаемый каркас отнюдь не гормоны. Кирпичик за кирпичиком ее строила я, из той ответственности, которую ощущала перед дочерью и перед Даней.
Перед Даней особенно.
Я ведь видела, чего ему стоила та ночь. Эти затраты нельзя назвать выходом одной лишь силы. Он отдал мне такой букет личностных и духовных качеств, что мне по сей день кажется, будто я ощущаю его присутствие внутри себя. Может, это помешательство, но во мне определенно не одна душа живет. Часто их внутри меня две, а временами – никого.
Я точно чувствовала все, что он испытал. Я точно знала, как сильно он меня любит. Я точно понимала, что если сдамся – погибнет и он. Как минимум духовно.
Поэтому я сражалась. Яростнее, чем когда-либо. За Даню, за дочь, за родителей, и только после всех них за себя.
Восстановление после операции было по моим ощущениям долгим, по оценкам врачей – стремительным. Сразу после того, как меня перевели из реанимации в отделение интенсивной терапии, я просто поднялась, натянула бандаж и, стиснув зубы от боли, начала ходить. В тот период я в принципе все делала сквозь слезы. Разминала разбухшую грудь, сцеживала скопившееся в ней молозиво, стойко терпела все процедуры, которым меня подвергали врачи… Но не плакала.
Я очень хотела к дочке и к Дане. Я должна была оставаться сильной.
Лишь на четвертые сутки нам удалось воссоединиться. Вот тогда меня и прорвало. Колотило от эмоций так, что я боялась за швы. И слезы, конечно, были. Сквозь стиснутые зубы, тихим градом. Цепляясь за мужа, опасалась брать дочь, потому как не контролировала силу. На подкорке бился страх, что прижму крепче, чем следует, или уроню.
Даня помог мне успокоиться и, непрерывно страхуя, помог взять нашу маленькую, но стойкую девочку первый раз на руки.
В тот момент я познала новые оттенки счастья. Я переродилась. Я стала мамой.
Именно тогда.
– Дань… – я будто другими глазами на него взглянула. И он на меня тоже совсем иначе смотрел. Такое яркое общее биополе нас стянуло, словно весь мир изменился. Казалось бы, мы уже научились вновь взаимодействовать друг с другом без чересчур сильных, смертельно выматывающих эмоций. И вот – очередная волна, которая способна сбить с ног, если не будем держаться за руки. Окутанная со всех сторон Даринка растерялась и затихла. Я то на нее, то на мужа – взбудораженно металась. И шептала: – Спасибо, Данечка, что заботился о нашей доченьке за двоих. Берег, кормил и нежил – знаю. Спасибо, мой родной. Спасибо.
Даже сейчас, вспоминая, как Шатохин тогда закусил до белизны губы, как, раздувая ноздри, тяжело втянул кислород, как с отрывистым и шумным выдохом вытолкнул обратно уже через рот, я вся с головы до пят покрываюсь мурашками. Прекращаю двигать зубной щеткой, переминаюсь с ноги на ногу и, в конце концов, сжимая бедра, замираю.
– Маринка… – мой любимый голос будто смаковал мое имя на вкус. – У меня для тебя тоже пиздец как много этих спасибо накопилось… Я все даже выразить не могу… И за дочку, и за то, что ты здесь… Просто за то, что вы со мной, я готов отдать все.
«Что-то я расклеилась…» – проносится в голове сердито, когда из глаз ни с того ни с сего вдруг брызгают слезы, а щетка на всхлипе вылетает изо рта и падает в раковину.
«Все было чудесно!» – тарабанит вдруг проснувшаяся внутри меня гормональная наркоманка.
Откуда только вылезла? Я сто лет не поддавалась одним лишь эмоциям! Я не собираюсь к этому возвращаться! Не дай Бог, Даня снова посчитает меня «долбаной малолеткой».
Резко открываю кран, брызгаю в лицо водой и яростно споласкиваю рот.
«Все и сейчас чудесно!» – пытаюсь усмирить сучку, которая заставляет меня чувствовать себя несчастной.
Для этого реально нет повода!
Но что-то долбит изнутри, будто бы есть. И я решаю, что нам с Даней нужен спокойный откровенный разговор.
Только вот, едва я выхожу и забираю у него хнычущую Дарину, он не остается с нами на кормление. Вдруг выходит из комнаты.
Суббота. Свободный от учебы и работы день. Мы на даче. Завтрак готовит мама.
Ему некуда бежать.
Дынька, словно ощущая мою тревожность, плохо ест. Капризничает, хнычет и, извиваясь, толкает меня ножками в живот. Не то чтобы это ощущается прям очень болезненно. Но я внезапно теряю самообладание и начинаю голосить громче дочери.
МариШАТОХИНА: Ты меня любишь?
Быстро набиваю сообщение, пока Даринка притихает.
Big Big Man: Что за вопрос???
Big Big Man: Глупый!
МариШАТОХИНА: Я глупая???
МариШАТОХИНА: Да?
Big Big Man: Марина, что, блядь, происходит?
МариШАТОХИНА: Дынька плачет. Я тоже расплакалась. Прости.
В действительности малышка как притихла, так и сохраняет спокойствие. Рыдаю только я. А Дарина, будто все понимая, сосет грудь, не отрывая от моего заплаканного лица расширенных, словно бы перепуганных глаз.
Big Big Man: Я скоро буду. Позови пока маму.
МариШАТОХИНА: Не хочу.
Big Big Man: Марина!
МариШАТОХИНА: Дынька засыпает. Я тоже посплю. Не буди.
На самом деле не планирую спать. Хочу лишь вернуть себе самообладание. Однако сон затягивает неожиданно. Дарина начинает сопеть, не выпуская изо рта грудь. Я наблюдаю за ней, поглаживая кончиками пальцев по шелковистым волосикам на головке и в какой-то момент попросту отрубаюсь.
Просыпаюсь в тот момент, когда Даня забирает дочь, чтобы положить ее в кроватку. Резко сажусь, прячу грудь, поправляю волосы… Сталкиваюсь с мужем взглядами.
Он то ли зол, то ли расстроен. Трудно отличить первое от второго. Словно все вместе.
Давно между нами не летали молнии.
– Это что-то гормональное? У тебя истерика?
Никак не могу поймать интонаций. Не понимаю, как он отреагирует, если я признаю, в чем суть проблемы.
Я не знаю, что ему сказать. Вот просто не знаю!
Поэтому палю в ответ то, из-за чего внутри меня случился дисбаланс.
– Ты больше не хочешь со мной секса? Я изменилась?
Даню так удивляет этот вопрос, что мне сходу нестерпимо стыдно становится. Пока я краснею, ощущая себя физически нездоровой, он зачем-то сдергивает меня с кровати и несет в ванную.
Свет не включаем. А того дневного, что проникает в помещение из потолочного окна, не сразу достаточно, чтобы разглядеть что-то в глазах друг друга.
– Ты сейчас серьезно? – выдыхает Даня тяжело и хрипло. Прижимает меня, шатаясь. Кажется, будто танцуем, хоть это и не танцы, конечно. Дезориентированы эмоционально. – Похоть никуда не делась, Марин. Ты же не вчерашняя целка, сама все чувствуешь!
Да, не целка, конечно… Чувствую! Но факт в том, что мы не спим!
– Почему тогда мы до сих пор не срываем друг с друга одежду? – почти нападаю я.
Как раньше… Я и хочу, как раньше!
Даня впивается пальцами в мои ягодицы. Стискивает до боли жадно. Вжимает в себя, тараня между ног каменным членом и заставляя задыхаться.
– Потому что я сейчас не могу тебя трахать, Марин, – рычит, словно зверь, который борется со своим голодом, чтобы не разорвать на части хозяина.
– Почему? – выдыхаю, не осознавая толком, какие именно эмоции взрываются внутри. – У тебя детокс?
– Да какой детокс, блядь?! – отмахивается от озарения, которое успело подарить мне секундное облегчение. – Я чист, Марин. Духовно и физически. На хрена мне очистка? Я даже не надрачиваю! Почти святой.
– Тогда в чем проблема, Дань?
– Мы сейчас разбудим ребенка!
– Мы почти шепчем!
– Ага, шепотом орем.
На мгновение замолкаем, чтобы иметь возможность прислушаться. Убедившись, что за дверью все тихо, вновь срываемся. Сначала дыханием, а потом и словами.
Я первая.
– В чем проблема, Дань? Скажи, иначе я умр…
С силой встряхивает, не давая закончить.
– Никогда не смей такого говорить!
– Прости… Я… – чувствую, что вот-вот разрыдаюсь. – Я ничего не понимаю… Мне страшно… И я очень несчастна, Дань!
– Со мной?! – он буквально в ужасе. – Со мной несчастна?
Обхватываю ладонями его лицо. Прижимаюсь, сохраняя зрительный контакт. Он ведь и сам меня отпустить не готов.
– Да нет же, Дань… Я несчастна только в этом моменте! Объясни мне, что не так. Просто скажи!
– Я готовлюсь к вазэктомии[13], Марин.
Он краснеет от стыда. Я краснею о негодования.
– Какого черта? – выдыхаю разъяренно. – Если ты не в курсе, такие решения принимаются вместе! Я твоя жена, и я не даю своего согласия на подобное вмешательство!
– Похрен, – грубо толкает Даня. – Этот вопрос я решил сам.
– Ты… Ты… Данечка…
– Маринка… – хрипит, вжимаясь лбом в мою переносицу.
У меня с этим выдохом по всему телу какие-то фантомные спазмы расходятся.
Я забываю, что волновалась из-за секса. Забываю обо всех своих чувствах!
Захлебываюсь болью за Даню. За его чувства!
– Я лучше до конца жизни кровью ссать буду, Марин, чем допущу, чтобы ты еще хоть раз от меня забеременела.
– Дань… – выдаю, едва живая. Язык заплетается, голова кружится, а глаза непрерывно слезятся. – Ты должен прочитать все мои дневники. Срочно.