58
Я люблю тебя изнутри.
И я все прочел.
О том, что она чувствовала ко мне на разных этапах наших отношений. А если быть точным, то и задолго до их начала. У Маринки оказалось так много дневников, что я потерялся в них больше чем на неделю. Только я заканчивал один, она, как фокусник – кроликов из шляпы, доставала из своих тайников следующий.
– Тогда уж бэд рэббит[14], – усмехнулась на это сравнение сама Чаруша, ссылаясь на известный любому чайнику вирус операционки.
Вирус-шифровальщик. Суть работы этой зловредной программы заключается в том, чтобы блокировать данные определенной операционной системы с целью последующего вымогательства за восстановление доступа.
Это намек, который я понимал лучше любых других.
Готов ли я был к очередной перепрошивке? А выбора не оставалось. Я уже «активировал» этот вирусняк, когда открыл первый из дневников. И да, он успешно заблокировал все мои нынешние переживания, заставляя концентрироваться на том, что мы проживали в прошлом.
Понимал ли я, что моя ведьма потребует взамен? Нет. Но очень стремился понять.
Я давно хотел узнать, что она пишет. Дочитать хотя бы тот дневник, который она мне подкидывала, когда мы шли по ее списку желаний. Но Маринка больше ничего не давала. Пока у нас не возникла проблема.
В этих дневниках все ее мысли, эмоции и чувства описывались в таких подробностях, которые рядовому человеку выразить трудно. Лично я настолько словом не владею. Многочисленные оттенки, яркие сравнения, удивительные заключения. Меня бросало то в жар, то в холод, но я реально зачитывался.
Казалось бы, всего-то история одной девчонки. Я не был девчонкой, но на страницах Маринкиных дневников то и дело себя ею ощущал.
Она реально воссоздавала все, что происходило, так, будто послойно, в мельчайших, незаметных обычному взгляду деталях рисовала картину. Причем к концу определенного момента изображение приобретало такую многомерность, которую и в фильмах не встретить. Я изучал нашу жизнь со всех сторон.
Маринка описывала даже мой член. Его величину, форму, угол наклона, вид с различных ракурсов, толщину головки, количество и расположение выступающих вен, температуру, степень гладкости и, конечно же, отсутствие «капюшона». Последнее ей, оказывается, особенно нравилось. Будто она видела что-то иное!
Я узнал, что Маринка думала, когда впервые столкнулась с моим членом. Узнал, что она чувствовала, когда прикоснулась ко мне. Узнал, мать вашу, каким он по ее ощущениям был на вкус.
Блядь, да она описывала даже то, как я выгляжу, когда кончаю. В таких подробностях, что читать зашкварно! Но бросить или пропустить хоть страницу я не мог.
– Значит, вот зачем ты измеряла мой член, – вспомнив это, произнес тогда вслух, чтобы как-то вынырнуть в реальность.
Маринка как раз торопливо шагала из ванной, вытирая на ходу волосы. Так же быстро она начала краснеть.
– Не только, Дань… Извини…
– Что? – растерялся я. – Какого хрена, Марин? Что еще за, мать твою, «извини»?
– Раз мы решили быть полностью откровенными друг с другом… – загадочно выдала она, еще гуще краснея. – Я и без размеров могла бы его описать. Но, как ты, наверное, понял, я фанатична к деталям и точностям. Кроме того, Дань… Это было для досье, которые я вела на каждого из вашей пятерки, – призналась, наконец, ввергая меня в очередной шок. – Но, клянусь, лично я мерила только тебе! За информацию об остальных я заплатила девчонкам.
– Например? Бойкиной Варе? – ошарашенно выдохнул я тогда, допуская мысль, что уже ни хрена в этой жизни не понимаю.
Маринка рассмеялась.
– Да ну! Скажешь тоже, Дань! Это были случайные какие-то подруги, – взбила руками воздух, напоминая, что для нее сбор подобной информации годами был чем-то обычным. Вроде хобби. – Ты почему-то был единственным, кто не позволил «платной» такой приложить к члену сантиметровую ленту. Ну, остальные тоже по большей части отказались, но они иногда спали… А ты – нет.
– Марина… – прорычал я, не зная, как на это вообще реагировать.
– Данечка, ну не злись. Хочешь, порадую? У тебя самый большой!
Я раздраженно перевернул страницу дневника.
– Именно поэтому ты, блядь, вклеив разворот, мой член еще и нарисовала! Порножурналы отдыхают!
– Ну, так, в натуральную величину, Дань… – пожала плечами она. – И вообще, это искусство! Мне было восемнадцать лет! Ты был моим первым опытом. Все интересовало, – облизнувшись, щелкнула языком. – Я увлекающаяся…
Ненадолго подвисаю.
С приливом бешеной похоти справляются собственнические инстинкты.
– Я был твоим единственным опытом! – напомнил порывисто.
Все те дни, начиная с разговора о возвращении секса в нашу постель, нервы дрожали, словно гирлянда в метель на террасе.
Маринка же, напротив, выглядела спокойной и уверенной.
– Да, – незамедлительно подтвердила она.
То ли ее гормоны улеглись спать до новой вспышки. То ли у нее реально появился план развязки образовавшегося у нас конфликта.
Зная Чарушу, уже в тот момент склонялся ко второму варианту.
– И так останется навсегда, Марин!
– Конечно.
Я продолжил чтение. И чем дальше я продвигался, тем тяжелее мне становилось дышать. Наверное, ей было проще осознать всю силу моей любви к ней. Несколько ужасных эпизодов нашей жизни дали этим чувствам окрас и величину. Я же по большей части только при чтении ее дневников, где она с точностью хирурга секла свое существо на мельчайшие волокна, чтобы завязать потом в крепкий узелок воспоминания, постиг глубину ее любви ко мне.
Для Маринки она никогда не была неправильной. Она всегда ею наслаждалась. Какими бы ни являлись ее желания, эмоции и ощущения, моя Чаруша всем этим шквалом наслаждалась без зазрения.
Особенно меня поразили дневники, которые очерчивали остров и наше последующее «вместе». Полотна текста рассказывали мне о том, насколько моя кобра была счастливой. Наверное, кого-то непричастного это бы утомило. Но не меня. Я впитывал все с величайшим удовольствием.
Она любила меня.
Нет, я в этом и не сомневался. Но чтобы настолько? Я долго считал свою необходимость дышать ею чем-то ненормальным и постыдным. Маринка же это воспринимала как божий дар и вместе с тем что-то само собой разумеющееся.
Если в своем первом дневнике, который я читал прошлым летом, она зацепила меня вопросом: «А чем вообще является любовь?». На который сама же и ответила:
«Почему мы думаем, что это чувство может быть только светлым? Почему решили, что любовь – это исключительно о чем-то высоком? Почему обманываемся, считая, что настоящей любви не присущи похоть и эгоизм?
Заряд может быть как позитивным, так и негативным!
По себе знаю, что любовь – это очень мощная направляющая сила.
Вот и все…»
То после свадьбы Маринка подчеркнула следующее:
«Находиться внутри друг друга, быть там счастливее, чем внутри себя, напоминать себе о необходимости временного разъединения – это и есть любовь…»
Проживая любые эмоции, описывала настолько подробно, что их чувствовал я.
«Сказать, что мы нарушили правила – ничего не сказать. Мы не то что личные границы пресекли... Все чаще мы сидели вместе в одном из нас…»
Я чувствовал то же. Только меня это порой пугало, а Маринку – нет.
«На самом деле ты первый открылся, Данечка. Я тогда еще так не умела. Но с любопытством скользнула внутрь тебя. И захотела там остаться навсегда.
Я люблю тебя изнутри.
Понимаешь? Понимаешь.
Это намного больше, чем любить внешний облик. Даже такой шикарный, как у тебя. Ты – Бог. Но со временем все наше внешнее изменится до неузнаваемости. Через двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лет… Да, я все эти годы буду рядом! Разве могу я уйти? Нет, ты меня никогда не отпустишь. И я буду любить тебя так же сильно, как бы ты не стал выглядеть, потому что я вижу тебя изнутри, Данечка.
Я люблю тебя изнутри.
Ты мой уникальный, эксклюзивный, единственный. То, что ты раскрыл в нас, человечеству когда-нибудь только придет в голову изучать.
Я с тобой до конца. Не этой жизни. Мира.
Потому что я знаю твою душу, и из миллионов других всегда буду искать только твою.
Ты попал. Это неизбежно. Мы не разлучимся. Никогда.
Вот так прочно, понимаешь? Понимаешь!»
Я знал, что Маринка наблюдает, пока я читаю. И не мог в тот момент поднять на нее глаза. Чувствовал, как горело все мое тело. Изнутри. Я с трудом реализовал поверхностное подобие дыхательной функции.
«Ты всегда восхищался моей семьей. Но посмотри, наша ведь будет еще круче! Мы должны передать нашим детям все, чем обладаем. Кровь от крови, плоть от плоти. Не думаю, что нам стоит принимать чужих, Дань… Уверена, будут еще души, которые, как наша Дынька, просто выберут именно нас. Несмотря ни на что…»
Эту запись Марина сделала через пару недель после родов, когда я как бы невзначай заметил, что в будущем мы могли бы стать для кого-то приемными родителями. Я уже тогда готовил ее к своему решению, а она уже тогда ему сопротивлялась.
И то, что она писала, несомненно, сносило мне крышу, манило и захватывало своей величиной.
Но как же суровая реальность? Какой договор подписывать с этим ебаным миром?
«Я люблю тебя изнутри…» – не то чтобы эта фраза повторялась чересчур часто, но она засела в моем сознании как основная мысль.
Я отложил дневник, когда пришло время купания малышонка. Этот процесс немного отвлек и помог перегрузить эмоциональный фон. После я помог Маринке одеть Дыньку и лег рядом, прижимаясь со спины, чтобы наблюдать за кормлением.
Когда же малыха уснула, между нами вновь сгустилось напряжение. Раньше двенадцати мы никогда не ложились. Бывало, засиживались до часу-двух. Зависело от того, когда Даринка просыпалась на вторую кормежку. Чаще всего в этот промежуток я работал, а Маринка за соседним столом училась. Иногда, если ни у кого из нас не было срочняка, мы просто смотрели фильм и болтали.
В ту ночь разбежаться по своим делам не могли. А врубать телевизор казалось кощунственным. Мы смотрели и смотрели друг другу в глаза. Вселенная подвисла. Мы тоже не двигались. Только дышали. Сердца работали ровно, но сильно.
А потом, словно чувствуя, что наше личное время подходит к концу, Маринка спокойно вывела:
– Если ты чувствуешь риск и тревогу, мы не будем заниматься сексом, Дань. Но я не позволю тебе себя калечить.
Следом потянулась пауза, в которой мы оба пытались постигнуть всю глубину этого решения.
– Совсем? – выдохнул я, в конце концов. – Я хочу ласкать тебя.
– Ты можешь ласкать меня, – позволила Маринка.
– Осторожно, – добавил я.– Никакой ебаной спермы ближе, чем на метр к писюхе.
Она рассмеялась. Я остался серьезным.
Дышать тяжело было.
– Я люблю твою ебаную сперму, Дань, – заметила моя кобра, заставив воспламениться от похоти. – Значит, ты тоже позволишь мне тебя ласкать? – спросила она, впервые за эти дни выдав свое волнение. – Осторожно, конечно…
– Конечно.
Вместе выдохнули. И снова замолчали. Коснулись ладонями лиц, потерлись губами – легкость вернулась. Баланс восстановлен.
– Я буду писать для тебя всю жизнь, – зашептала Маринка. – Каждый наш день, пока мои руки будут способны это делать. Если у тебя возникнут вопросы по какой-то ситуации, ты всегда сможешь найти на них ответы здесь, – она прижала мою руку к своей груди напротив сердца.
Но я уже знал, что «здесь» – растяжимое пространство. У нас было много инструментов для демонстрации своей любви.
Мы отпустили себя в ту же ночь. Ласкали друг друга, соблюдая озвученные правила – осторожно. Но со всей душой. С полной отдачей. И были счастливы.
Часть из Маринкиных дневников, как я позже понял, предназначалась не мне.
– Это для Дарины. Я пишу их с тех пор, как почувствовала ее отдельным существом. И сейчас – каждый ее день. Хочу, чтобы она, если ей, конечно, когда-нибудь это будет нужным, постигла все, что знаем мы.
– Классная идея, – прохрипел я. – Ты пишешь там и за меня?
– Конечно. Все, что ты делаешь для нее, родной.
– Я хочу, чтобы она была очень счастливой. Я сделаю для этого все, что возможно.
– Ты делаешь больше, Дань. Лучшего отца я не знаю.
– Батя Чаруш… – выдохнул я, имея в виду, что мне есть на кого равняться.
– Ты перепрыгнешь, – выдала Маринка так же тихо и уверенно, вызвав у меня новую ошеломляющую бурю эмоций.
Я даже вынужден был уйти. Уединиться, чтобы принять весь шквал и смочь дальше функционировать.
А вернувшись… Я отразил то, что сумела сформировать в своих дневниках она:
– Я люблю тебя изнутри.
Это стало нашим новым признанием. Крайне важным для нас.
И мы реально не ебались. Регулярно ласкали друг друга, словно подростки на гормонах. На этом все. Надо заметить, Маринка в какой-то мере вернула мне то, что у меня когда-то украли мои конченые предки. Я все чаще об этом задумывался, потому что она реально сделала невозможное.
Я вспоминал наше первое лето, когда мы точно так же любили друг друга без проникновения. И хотя тогда я позволял себе больше, часть кайфа была именно в том, что я по собственному желанию познавал и исследовал чье-то тело.
Марина божественно отсасывала. Я вылизывал ее всю.
Иногда думал о том, чтобы ввести в нашу новую вселенную какие-то пробки, дилдо и прочие приблуды. Я умел пользоваться разной хуетой. Но с Маринкой быстро отсекал подобные мысли.
Я ревновал. Я берег ее тело. Я фанатично перед ним преклонялся.
Если я не могу проникнуть в нее своим членом, то не будет в ней ничего другого. Я не совал в нее даже пальцы. Ее плоть в самом исключительном смысле стала для меня священной.
Когда Даринке было около шести месяцев, Маринка как бы между прочим обронила, что начала системно принимать противозачаточные таблетки. Я так же невзначай, будто просто поддерживая тему, уточнил, когда они включатся в стабильную работу. Потом периодически спрашивал, продолжает ли она их пить.
И на этом все. Ничего больше я не предпринимал.
Хотя следовало бы заметить, мысль об этом непостижимым образом возбуждала меня. Я по-прежнему не ебал жену, но стоило начать обсуждать тему контрацепции, у меня неизбежно вставал.
Наверное… Я чувствовал свободу. Чувствовал доступность ее тела. Чувствовал, что могу трахнуть ее в любой момент.
Но не делал этого.
Нет, я не мог доверить какой-то одной мелкой таблетке жизнь своей Маринки, сколько бы гормонов в ней не содержалось. Я изучил информацию, и она вкупе со статистикой не завоевала моего доверия.
Наверное, мне бы следовало обратиться к психиатру... Черт, конечно, следовало! Но эта проблема казалась мне чересчур личной.
К тому же Маринка не выглядела несчастливой. Казалось, ей хватает того, что я мог отдать.
Нет, проблемы точно не ощущалось. Но она же, мать вашу, зачем-то продолжала жрать эту контрацепцию!
Я не был дураком. И все же… Был.
Еще примерно полгода спустя мы с Дариной подхватили Маринку после очередного визита к гинекологу и ехали из города на дачу, когда она вдруг сказала:
– Я поставила противозачаточную спираль.
Машинально бросив взгляд в зеркало заднего вида, я задержал его на закрепленной в автокресле дочери. Дынька дергала ногами и «подпевала» играющей в салоне песне. Поймав мое внимание, одуряюще радостно засмеялась. Я на автомате улыбнулся и подмигнул.
В груди в это время все сжалось в один огненный клубок, и дыхание оборвалось.
Марина, перехватив наше «общение», легко и звонко рассмеялась, будто этой странной фразы про долбаную спираль и не звучало. Оглянувшись, она заговорила с малыхой:
– Какие у тебя красивые хвостики! Кто так начесал, а?
– Папоська, – выдала моя кроха, сверкая идентичными с Маринкой глазюками и умилительно чмокая ее же губками.
– Только папе можно тебя причесывать? – спросила Чаруша, сделав притворно обиженный вид.
– Да!
– Почему? Я ведь тоже хочу! Можно?
– Нет, – мотнула дочь головой и снова рассмеялась.
Нам на радость, она хохотала бесконечно много.
Нет, капризы тоже были. И очень часто. Честно признаться, порой случался полный пиздец, в котором я с трудом сохранял терпение.
– Что это за ретро? – выгнув бровь, глянула Маринка на меня. – Даже Ингрид назвала бы это старьем.
– Дыньке нравится, – просто ответил я.
Дочь счастливым визгом подтвердила. Не думаю, что понимала суть разговора, но на свое прозвище всегда так реагировала.
– Окей, – выставив руки, Чаруша типа сдавалась нам. А потом навеселе для малыхи зарядила: – Мы едем-едем-едем, да? Динь-Динь, Дань-Дань и Дынька!
– Да! Едем!
– На море побежим?
– Купаться!
Вряд ли Дарина помнила, как в прошлом году рассекала в море, но это неважно. Едва она видела воду – любую воду – ей тут же нужно было в нее залезть. Даже когда мы гуляли у моря зимой, у нее случались истерики, потому что мы игнорировали ее требование броситься сию секунду в море.
– Нет, купаться пока нельзя. Для тебя еще холодно, малыш. Там можно только подышать и потрогать воду ручками, – ответила Маринка честно. Когда Дынька выпятила губу, собираясь зареветь, быстро выдала альтернативу: – Но мы будем плавать в бассейне, окей? Очень-очень долго!
– Окей!
Чаруша переключила внимание на меня.
– Наверное, пора нам, папочка, на остров. Там-то всегда тепло!
– Давай уже дождемся июля. Сколько тут осталось… На свадьбе в любом случае придется быть, – напомнил, что мы дали добро друзьям справлять там торжество. – А совершать десятичасовой перелет с разницей в пару недель для ребенка – перебор. После свадьбы останемся до конца лета. А может, и дольше.
– Ну да… Разумно.
К озвученной Маринкой информации мысленно я возвращался весь день. Пока Дынька ковыряла свою кашу, «засевая» меня липкими крупинками зерна, успел даже кое-что прочитать.
– Папоське!
Малыха то и дело тыкала мне в рот свою ложку, а я изучал, как эта штука под названием «спираль» размещается в матке женщины. Если Маринке ее поставили, значит там точно все в порядке. Все-таки это инородный предмет, и если есть проблемы, нормальный гинеколог – а у нас он точно был нормальным – не стал бы пихать эту странную хренотень.
Надежность у спирали была значительно выше, чем у таблеток. Почти девяносто девять процентов. Но меня абсолютно шокировал принцип ее действия – беременность могла случиться, а спираль просто не позволяла эмбриону прикрепиться в матке. На некоторых форумах это называли абортивным эффектом.
Что еще за хрень… Я не хочу так.
– Ты должна сама есть, иначе не вырастешь, – сказал я дочке. Отрывая взгляд от мобильника, поймал в фокус ее внимание. – Ты же хочешь вырасти?
– Нет!
– Хочешь.
– Нет!
Придерживаю тарелку на столике, прежде чем Дынька психанет настолько, чтобы смести ее на пол.
– Поешь, родная, – мягко, но настойчиво попросил я. – Иначе мама не позволит нам долго плавать. Только не плачь… Бл… Дарина, не плачь, пожалуйста. Иди сюда, – вынимаю ее из стульчика для кормления. Прижимаю к себе, игнорируя приклеивающиеся ко мне остатки еды. Не должен так делать, но, блядь, когда она плачет, мне плевать на правила. – Ты же знаешь, что слезы от еды не освобождают, Дарина? Тут это не работает, – пытаюсь оставаться твердым хоть в чем-то. – Давай, красивая. Надо все съесть. Хочешь, папа тебе поможет? Покормить тебя?
– Да… – пробормотала дочь все еще обиженно, растирая по щекам слезы.
И губы эти… За грудиной екает, когда их выпячивает.
Рассмеялся, Дынька обняла меня за шею. Вымазала мне едой щеку и пол-уха, но я не возражал.
Лишь вечером, когда дочь спала, мне удалось вернуться к тому зерну, что уронила утром моя Маринка.
– Так, а что с таблетками? Зачем спираль?
– Таблетки я продолжаю принимать. Спираль как дополнительная защита.
Я испытал облегчение. Как дополнительная, ладно. Не страшно. И надежно.
И все же…
«Зачем???» – пронеслось в моей голове оглушающе.
Но задать этот вопрос я не решился.
Она никогда не пыталась спровоцировать меня на полноценный секс. Всегда казалась довольной. Я регулярно шерстил ее дневники, не было ни намека, что ей чего-то не хватает.
И снова… Это.
Я замолчал, чтобы обдумать. И думал долго. В голове вертелось столько мыслей! Особенно ночами. И порочные желания топили, конечно. Хоть я и продолжал регулярно кончать другими способами – Маринка всегда старалась. Не нарушая установленной договоренности, доводила меня до безумия.
Она была очень нежной и внимательной, горячей и страстной, открытой и жадной, понимающей и чуткой, ласковой и любящей… Она была миром моих грез.
Моим раем. И моим адом.
Моим всем.
А потом, когда мы полетели на остров… Развернулась эта блядская, Господи прости, свадьба. Маринка надела платье, но лично мне казалось, что она его все-таки забыла надеть. Все более-менее свободные мужики только на нее и пялились. Я немного выпил. И мне в голову внезапно ударила мысль: на мою самку толпа охочих альфачей, а я ее даже не ебу как следует!
Маринка выглядела довольной, ровно, как обычно. А меня затопили сомнения, ревность и, безусловно, страхи.
Бахнув еще стопку, я подвел ненужную мне ранее бухгалтерию и заключил, что не ебал Маринку по-настоящему шестнадцать месяцев.
Шестнадцать, мать вашу, месяцев!
Я вдруг ужаснулся тому, что допустил.
И… Ночью мне буквально сорвало крышу.