59
В своем раю. И в своем аду.
Под стеклянным куполом огромного банкетного шатра тарабанит очередной реггетон. Почему под градусом народ так тянет на все эти шаманские пляски? Хотя моя жена стопудово как стекло, а первая звезда танцпола. Заводит толпу, пока невеста с женихом готовятся слинять. Встречаясь с последним взглядами, демонстративно закатываю глаза. Но ему-то точно по цимбалам. Помню я этот кураж.
Блядь, конечно, помню.
Лечу взглядом обратно, пока не сталкиваюсь с Маринкой. Находимся на некотором расстоянии, но у меня резко подрывает черепушку: она что-то поняла.
То, что я в тот момент и сам еще не догрузил.
Глотаю очередную порцию алкоголя и показываю ей, что нам бы тоже пора на выход. В ответ получаю изумленные глаза, надутые губы и сложенные в молящем жесте ладони.
Все понятно: «Сначала я и сорок моих слонов станцуем». Острый момент.
Кобра Чаруша – дикий антропологический тип. Если зашлась в драйве, обуздать сложно.
Только у меня ведь озарение! Меня продолжает крыть, как сотню пиздатой знати в Варфоломеевскую ночь. Я киплю. Я зверею. Я чувствую себя чертовым психопатом. И никак не могу определить, какие из моих ипостасей сражаются сейчас за власть. Давно они не появлялись. Я даже забыл, как это – чувствовать себя размноженным на долбаные клоны.
Маринка словно намеренно выжидает, добиваясь пика. Хотя нет… Конечно, нет. Откуда ей знать, что у меня лихорадка и тремор? Я все скрываю. Не позволяю ей увидеть, что я на панике. Что тело и душу воспламеняет. Что трясет каждый сантиметр плоти – люто. Усиленно держу стабильную маску, которая призвана показать, что мне здесь попросту адски скучно.
Не пускаю ее внутрь себя. Потому что там ужас и стыд, которые я все еще надеюсь переработать втихаря.
Шестнадцать месяцев… Шестнадцать, мать вашу, месяцев!
Какое-то время меня отвлекает дочь. Всем могу отказать, когда тащат танцевать. Только не ей. Когда лабает ее обожаемая «Бэггин», без раздумий расталкиваю толпу. Маринка к нам присоединяется. Отрываемся втроем, как самая счастливая и гармоничная семья. Да, мы выдаем и смеемся. В каких-то моментах целуемся. Но внутри меня по всему телу горячими точками вместо пульса бьется тревога.
Закидывая Дыньку на шею, обнимаю Маринку со спины. Она вращает задницей в ритм. А оборачиваясь, задерживает на мне такой распаленный взгляд, что внутри меня новая волна огня проносится.
Я помню год. Помню день. Помню все детали.
Но… Нас будто отбрасывает на самый старт.
«У тебя там гангрена?»
Сейчас Маринка этого не спрашивает. Однако я четко слышу ее голос из прошлого.
Не знаю, что это. Хорошо или плохо? Есть ли шанс исправить ошибку, не затопив при этом достигнутую душевную глубину? Кажется, что балансирую на канате над пропастью, и один лишь стук сердца способен расшатать все тело.
Щелкают фотовспышки. Я в кадр не смотрю. Не могу оторвать взгляда от своей Маринки. Так вштыривает от нее, что то и дело перестаю дышать. Она это, конечно же, видит и разгорается завораживающей страстью, которая в танце выходит из ее тела сумасшедшей и разящей наповал энергией.
– Погуляем еще, – отвечает на каждую мою попытку утащить ее в комнату.
Беспечный инженер. Чувствует ведь, как внутри меня растет давление. Давно перемахнуло критические отметки. Грядет взрыв, силу которого даже я не способен предвидеть.
Сменяется трек, и Дынька бежит к Кирюхе с Нютой, чтобы разбить их сладкую парочку и затеять очередной дэнс-батл. Я крепче притискиваю свою ведьму. Незаметно кусаю сзади за шею, пока ее тело не сотрясают избытки моего электричества.
– Хочу, чтобы ты сосала мой член, – выдыхаю уже прямым текстом, будто она без того еще не поняла.
Сквозь кружево, которое по большей части и является, мать вашу, платьем, ощущаю жар ее кожи. Понимаю, на каких пределах сама Маринка сейчас находится. Она оборачивается, подтверждает это взглядом.
И снова выдает то, что мне, блядь, ни хрена не подходит:
– Чуть позже. Побудем еще на празднике.
Да что за хуйня?
У меня глаза не слезятся. Их какими-то другими жидкостями заливает. Горючими.
Маринка это видит.
– Смерти моей добиваешься?
– Жизни, – просто отвечает она.
И улыбается. Той самой загадочной улыбкой, от которой у меня второе дыхание открывается.
Не выпускаю жену из рук, не только потому, что мне их парализовало аккурат под изгибы ее тела, но и для того, чтобы каждая перевозбужденная тварь видела, кому она принадлежит.
Вообще не понимаю, какого хуя смотреть на чужих жен! Запасная жизнь в наличии? Или че? Если бы не уважение к старшим Чарушиным, я, скорее всего, уже бы сорвался и объяснил некоторым парнокопытным гостям, чем чревата эта «влажная» болезнь, если пускать слюни на чужую женщину.
Около десяти часов вечера, когда меня уже буквально распирает от буйствующих в груди эмоций, мама Таня собирает детвору на ночлег. Маринка тоже идет с ними, потому как наша Дынька без нее засыпать еще не приучена. Завязали с грудным вскармливанием пару месяцев назад, но некоторые фишки от этого ритуала сохранились. Малыхина ладошка пренепременно должна касаться голой маминой кожи. А еще Чаруше нужно дышать на дочь и прочесывать пальцами ее волосики.
Если Дынька отрубалась, как правило, проблем уже не возникало. Могла спать до шести-семи утра. Потом, чтобы пролонгировать сон, приходилось забирать к себе в кровать.
Все, на что я сейчас надеюсь – это то, что мы с Маринкой не останемся на гулянке до этого продления.
– Я быстро, – обещает она, пока я расцеловываю малышку. – Повеселись, – еще и подмигивает, прежде чем ускакать.
А я смотрю на ее удаляющуюся задницу и понимаю, что ни хрена уже меня эта свадьба не вставляет. Не хочу я здесь находиться. Знаете, как сабвуфер дрожит, когда его разрывает музыка? Точно так же в моем теле бомбит пульс. Причем, кажется, что точек воздействия, будто способен множиться, с каждой секундой становится больше.
Я упорно стараюсь ослабить давление. Иду за Прокурором и Бойкой, когда зовут к столу. Закидываю еще пару рюмок за молодых. И, наконец, понимаю, что пора завязывать с бухлом. Отставляя стопку, поднимаюсь. Едва отхожу, на шею ложится горячая рука. Поддаюсь, пока губы Прокурора не утыкаются в ухо.
– Будь братом, организуй пляж.
Когда встречаемся взглядами, не могу не ухмыльнуться в эту счастливую захмелевшую рожу.
– Мне с океаном, что ли, договориться? Что тебе еще организовать? Вышел в двери и пиздуй.
– Тоха, давай, блядь, не выебывайся, – толкает Жора в своей обычной манере superтанкера. – Ты знаешь, что делать, чтобы вот эта вся прекрасная половина человечества потекла радугой. Ну, ментально, короче.
Потекла, блядь… Ментально… Вся… Нахуя мне эта радость, когда у меня своя шестнадцать месяцев не ебаная?
И знаете, что самое-самое странное? Я, блядь, в душе не гребу, как теперь к этому процессу подступиться. Я! Кто меня знает, в жизни не поверит. Это не то чтобы фиаско... Это адовый апокалипсис!
– Соррян, без меня сегодня, – отмахиваясь, решительно иду на выход.
По дороге в комнату думаю о том, что завтра на свежую голову запрягу с Маринкой серьезный разговор. В сотый раз удостоверюсь, что она продолжает глотать контрацептивы, и что эта ультранадежная хреновина все еще находится внутри ее матки. Свяжемся по видеосвязи с гинекологом. Лично задам ей вопросы, на которые у моей кобры не найдется ответов. Просчитаем все и вместе подумаем, как спокойно и безопасно вернуться к полноценному сексу.
Возможно, начнем с тантры. Сейчас, когда столько гормонов на ее защиту пашет, я мог бы прикоснуться членом к ее сердцевине. Наверное, допустимо даже кончить.
Нет, с «кончить» лучше повременить.
Постепенно. Все будет постепенно.
Обдумано. Принято.
Только вот все мысли выносит из головы, когда я открываю дверь и вижу свою Маринку. И выносит их ядреным вбросом крови. Давление настолько мощное, что кажется, полетит фонтанами из ноздрей и ушей.
Цепляюсь за тот факт, что Динь-Динь стоит посреди нашей спальни с бокалом вина, но обмозговать этот простой факт не способен.
Почему здесь, будто ждала меня? Почему пьет, если за весь праздник даже фужера шампанского не оприходовала? Почему так смотрит, словно на грани истерики?
В глазах стекло. А за ним – убийственно много эмоций.
Губы, плечи, руки – все дрожит.
Что это? Почему?
Нет, никаких ответов я не нахожу. Логика в моем сознании отсутствует. Я не могу думать.
Я охренеть как не в себе. Далеко за пределами не только нормальности, но и своего тела.
– Даня…
Под ее взглядом, будто под раскатами молний. Разряд, и меня фигачит насмерть.
Ломлюсь на нее агрессивно, словно вырвавшийся на свободу Халк. На деле, конечно, обыкновенная дубина стоеросовая. Да, дубина. Между ног так точно. Она мной сейчас руководит. Центр управления там. Горит и пульсирует.
Монстр-Бог на выгуле, а Динь-Динь не двигается. Только вздрагивает и с шумом тянет воздух.
Вырабатывая поражающую меня самого скорость, стягиваю по пути через голову рубашку. На нее у Маринкиных ступней приземляется бокал. Звенит стекло. По белой ткани растекается алая, словно кровь, жидкость. Замечаю это, когда Чаруша вскрикивает, и мне в мозг ударяет необходимость проверить, не порезаны ли ее ноги.
Пока смотрю на замызганную красными каплями кожу, саму Маринку все крепче сжимаю.
– Шатохин… – рваный выдох мне в шею. – Если ты сейчас попросишь минет, клянусь, что убью тебя…
Медленно, будто робот, поднимаю взгляд. И едва мы встречаемся глазами, из ее брызгают слезы. Я давно не видел, чтобы она плакала. Очень давно, но дело даже не в этом. А в том, что сейчас подобного меньше всего ожидал.
– Даня… – зовет то ли умоляюще, то ли требовательно.
Только я говорить неспособен. Не могу даже предупредить, какой прорыв совершаю.
В попытках растормошить Маринка бьет меня кулаками в плечи. Помогает, да. Я выхожу из ступора. Глубоко вдыхаю и делаю то, что хотел сделать еще днем – стягиваю кулаками декольте и располовиниваю чертово платье.
Есть, блядь!
Рву все то ебаное кружево, что на ней надето. А когда не остается ничего, сваливаю свою голую ведьму на кровать. Набрасываясь, не целую. Кусаю – шею, грудь, соски, живот, лобок... Маринка дрожит капитально, отрывисто повизгивает. Когда мой рот оказывается между ее ног, неожиданно яростно раздирает мне ногтями спину.
– Нет… Не хочу больше так… Нет… Ты тоже не этого хотел…
Впиваюсь зубами ей в клитор, потому что накрывает такой волной, что в моей проклятой душе вмиг абсолютно темно становится. Маринка отбивается всеми конечностями, пока не удается меня оттолкнуть.
Только мне ведь уже залило зрение кровью.
– Даня… Хватит… Пожалуйста, хватит… Мы справились! Уже!
Глаза в глаза. Мерцают раскаленные чувства.
У нас была какая-то проблема?!
Мать вашу, да, конечно, у нас есть чертова проблема!
– Данечка… Данечка…
Делаю вдох и толкаюсь на Маринку обратно. Ловлю запястья, вытягиваю их над ее головой. Она затихает. Затихает, когда понимает, что свободной рукой я расстегиваю ремень. Дергаю брюки с бельем по бедрам вниз. Маринка всхлипывает и, изловчившись, ступнями скатывает ткань настолько далеко, что мне, чтобы полностью освободиться, остается только тряхнуть ногами.
– Данечка… – продолжает извиваться, пока не отпускаю руки.
Она тут же закидывает их мне на шею, словно хомут. Прижимает с такой силой, что у меня позвонки хрустят. Застываю, перевожу дыхание и позволяю себе приникнуть всем телом. Нижней частью включительно. Маринка встречает этот контакт стоном. Я и вовсе скулю, словно побитая псина.
Перетряхивает нас одновременно. Пронизывает и заламывает мышцы до судорог.
И снова чернота перед глазами. Я уже готов кончить. Ну, или просто кончиться.
Маринка проходится языком по моим губам. Я эту влагу и жар с одуряющей полнотой ощущаю. Право, как и ту, что топит в это мгновение мой член. Она готова – такую ебать и ебать.
Но…
– Кажется, я забыл, как трахаться… – хриплю раньше, чем понимаю, что сумел все-таки воспользоваться речевой функцией.
– Не страшно… Я тоже все забыла, Данечка… – частит Маринка. – Давай вместе учиться…
– Нам нужен презерватив?
У меня его нет.
Последние дни ломало купить, но я воспринимал это как дополнительный соблазн и послабление своего контроля.
Довыебывался.
Что делать теперь?
– Нет, Даня, нам не нужен презерватив… Все в порядке, клянусь…
– Точно?
– Точно! Клянусь!
Следующие вдох-выдох, которые я совершаю, служат перестройкой всех моих внутренних резервов.
– Ладно.
Меня охуеть как штырит. И я сомневаюсь, что переживу эту сцепку. Но я очень хочу оказаться внутри Маринки. Настолько, что готов рисковать жизнью. Своей. Не ее. За Чарушиными показателями маниакально слежу. Это в какой-то мере дает возможность отвлечься.
Дыхание. В наличии.
Биение пульса на шее. Есть.
Сердцебиение. Присутствует.
Немного паникуем в самом начале. Кажется, что вход в Маринкино влагалище уменьшился. Я так маниакально его берег. А теперь с первой попытки никак не втиснуться. Только вот похоти уже на этих толчках резко больше, чем страха становится. Потеем тотально, трясемся и дышим так, словно марафон за плечами, но продолжаем изловчаться. Чаруша раздвигает бедра шире, я измазываю в ее соках головку и, проявляя ангельское терпение, крайне медленно скольжу внутрь тела.
Когда дохожу до упора, Маринка задыхается. А я только в этот момент и вдыхаю. До – не таскал в себя ничего. С остановкой всех функций проникал в нее. Чтобы не чувствовать непосильно много. А теперь… С первым вздохом разрывает грудину, словно там детонирует бомба. Обратный выдох совершаю короткими рваными толчками.
– Больно?
Замотав головой, Маринка срывается на плач. Я понимаю, что все звуки, которые она выдает, включая эти рыдания – результат того сумасшедшего возбуждения, что поглотило нас двоих. Но от этого не особо легче дышать. Меня ведь и самого продолжает колошматить так, что, кажется, трещат даже кости.
Я в тисках. Я в огне. Я в агонии.
В своем раю. И в своем аду.
– Все прекрасно, Дань… Я в порядке… Люблю тебя очень… Я счастлива…
– Я люблю тебя изнутри, – выталкиваю ей в губы с таким придыханием, что все эмоции за раз выдаю. – Сейчас… Вся моя… Вся.
И раз уж еще не сдох, начинаю двигаться.
Нет, блядь, не забыл. Само собой получается. На инстинктах. Если бы мог что-то контролировать, сделал бы все иначе. Но как бы я сейчас не хотел, наш новый первый, охренеть какой долгожданный, секс не является искусством, это бешеная скачка.
Я трахаю Маринку так, словно это наш первый и последний раз. Словно, если я не буду вырабатывать физическую энергию, меня разорвет от скопления духовной. Словно вместе с оргазмом мне все-таки предстоит умереть.
И я больше не пытаюсь это ослабить. Не могу. Я хочу, чтобы этот мир растащило на куски.
Я просто чувствую Маринку и позволяю ей чувствовать себя. Без каких-либо ограничителей. После такого длительного перерыва неудивительно, что меня настолько щемит. Внутри все бесконечно взрывается.
По правде, мне не нужно ничего помнить. Нет никаких заученных механических движений. Каждый выпад – это пылающий призыв. Мы то с оглушающим удовольствием сливаемся воедино, то со жгучей болью разлучаемся. Уже через секунду вновь бросаемся друг другу навстречу и разбиваемся от новой вспышки блаженства.
Это не длится долго. Это не может длиться долго. Не тогда, когда твоя женщина плавится под тобой, будто мед. Не тогда, когда ты вязнешь в ней, словно в трясине. Не тогда, когда вас обоих настолько сильно колотит от эмоций, что клацают челюсти.
Кончаю глубоко внутри Маринки. И с этим мощным выбросом семени я действительно умираю. Эта смерть – самое сладкое, самое огненное и самое кратковременное, что со мной случалось. Но возрождаюсь я будто бы совсем другим человеком.
Любовная энергия заряжает и окрыляет. С голодухи верчу Маринку в самых разных позах. Пролетаем круг, второй… Должен признать, лишь на третий раз что-то соображать начинаю. И чувствовать еще глубже. Впиваюсь в нее изнутри и еще острее это воссоединение переживаю.
Нежно. Жестко. Любовно. И снова грубо. Попеременно.
Новый круг. За ним еще. И еще. Трудно остановиться, когда ты шестнадцать месяцев жил вполсилы. Когда ты заставил себя что-то забыть, а сейчас вспомнил и заново в это влюбился.
– Как ты выдержала столько? – решаюсь спросить чуть позже, когда уже просто лежим, глядя друг другу в глаза.
Ни про какой сон после такого эмоционального и физического выброса и речи не идет. Мы даже не пытаемся отключиться. Дыхание успокоилось – уже хорошо.
– Я просто настроилась ждать, – тихо отзывается Маринка. – Мне хватало той любви, что у нас была. А ожидание до определенного момента ощущалось захватывающим.
– До какого именно?
– До сегодня, Дань… – прошептав это, прикрывает ненадолго глаза. Сглатывает, переводит дыхание и вновь распахивает. Затягивая в свою душу, чтобы дать, как и всегда, самые подробные ответы. – Пару дней как-то все шатко было, будто вот-вот должно случиться… Но я все же блокировала эти ощущения и просто продолжала жить, как обычно. А потом… Сегодня вечером ты в один момент с такой бурей на меня посмотрел, Дань, и я поняла, что все… Только здесь уже, в спальне, когда ты пришел, испугалась, что показалось… И вышла из строя… Прости… Дело не в члене и не в яркости оргазма… Просто я очень скучала по тому способу единения, когда ты не только духовно, но и физически во мне… Всецело, Данечка…
– Маринка… – все, что могу выдохнуть, обнимая ее и прижимая к груди.
Душа к душе. Кожа к коже. Плоть к плоти. Вот он – полный коннект.
– Я тебя очень люблю, Дань… Данечка… Мой… – мурлычет, вызывая дрожь снаружи и внутри. – Данечка… Мм-м… Данечка… Я тебя всецело!
– И я тебя всецело, Маринка.