Глава 30. Эдгар

Выздоровел я или нет — не имело больше смысла валяться в клинике. Ждали дела, сходила с ума от беспокойства мать. Бунтовал Леон, запертый в четырёх стенах. Я всю семью охранял, как ценный груз. А Таю — втройне. Аль, как я думал, — слабая защита. На него я и не надеялся.

Моя девочка оставалась с этим… как бы помягче его назвать… лишь потому, что я не хотел лишить её хоть какой-то видимости свободы. Не хотел запирать её в неизвестном месте с неизвестными людьми. Сложно в этом признаться, но я никому не доверял. Даже сто раз проверенным и надёжным безопасникам. Всегда существовала вероятность, когда события устремлялись совершенно по другому, непредсказуемому сценарию.

С Альбертом я поговорил перед уходом. С глазу на глаз.

— На кой чёрт ты собрал великих сплетниц в своём доме? Тебе неймётся очернить меня в Таиных глазах? Не пойму смысла в этом великом действе.

— Расслабься, Гинц, они иногда забавные вещи болтают. К тому же, всегда можно найти тех, кого стоит опасаться, а на кого, в случае чего, можно и опереться.

— Тая не из их круга — как ты этого не понимаешь? Они все для неё — чужие и злобные. Те, кто готов при первой возможности подножку поставить. Тая впечатлительная и — вполне вероятно — беременная. Лучше ничем её сейчас не тревожить. Я сам во всём разберусь. Вся эта мутная история разъяснится — и всё. Конец. Мы сможем зажить нормальной спокойной жизнью.

Этот мачо смотрит на меня задумчиво. Крутит в руках ярко-жёлтую губку. Ловкие пальцы.

— Ты сам в это веришь, Гинц? В спокойную жизнь? В то, что Тая согласится жить в изоляции? Если ты надумал основательно строить семью, ты не с того начал. И не к тому придёшь. Закончится всё тем, что она тебя бросит. Не выдержит одиночества, двойных стандартов. Недомолвок, в конце концов. Ты — человек бизнеса. Крупного, между прочим. Хочешь ты или нет — твоя жизнь постоянно под прицелом, обсуждается, обмусоливается. И если ты будешь прятать жену, поползут ненужные слухи. О слабоумии, например. О рязанской бабе из деревни. Например.

— Это частная жизнь, — я почти рычу, — то, что должно храниться за семью печатями. И плевать, кто что подумает или выдумает. Это проблемы тех, кто носится со сплетнями наперевес.

— Горячку не пори, — советует он мне хладнокровно. Сукин сын. — Я изложил собственные мысли, а ты не пенься, а подумай. Взвесь. У тебя мозги нормальные. Поймёшь, что нужно не прятать, а выпячивать достоинства. А жена у тебя как раз из разряда явных преимуществ. Будет жаль, если досталась дураку.

— Жалеешь, что тебе не досталась? — меня так и подмывает сделать какую-нибудь гадость. Лучше подраться. Но это уже совсем из отряда идиотских поступков. В тридцать семь подобным страдать — себя не уважать.

— Жалею, — спокойный, как удав. И эта его рассудительность, прямота, честность подкупает. Невольно. По крайней мере, он не стал юлить и оправдываться. Плюс ему в карму. — Но философски отношусь к подобным вещам. Что ни делается — к лучшему. А я свой шанс упустил. Три года назад.

— Да она ребёнком была три года назад! — почему-то сам факт, что Тая любила этого павлина, неимоверно меня бесит.

— Ну, не таким уж и ребёнком — раз, а во-вторых, мне ничего не стоило её подождать. Но я решил тогда по-другому, так что радуйся — радость продлевает жизнь, а от злости портятся зубы и появляются преждевременные морщины. К тому же нервные клетки не восстанавливаются. И закрыли эту тему.

Он ловко подбрасывает губку вверх и снова хватает пальцами, как собака — пастью. Легко и непринуждённо. У него вообще слишком подвижное тело и безупречная грация. Я ещё не забыл, как он уворачивался от меня в коридоре.

— Восточные единоборства?

— Да, — прячет он искру в глазах, — я жил в Китае и Японии. У меня был очень хороший сэнсэй. Так что тебе и здесь повезло, счастливчик. Ни один твой неповоротливый громила со мной не сравнится. Я храню твою розу, Гинц, чтобы кто-нибудь не сломал её ненароком. И — да. Она не беременна.

Его слова — как обухом по голове. Я молчу лишь потому, что онемел от неожиданности. Хотелось бы знать, откуда он такой умный и знающий.

— Беременные не пьют противозачаточные таблетки, — сжалился он надо мной.

Опять таблетки. По кругу заново. Но с этим я уже буду разбираться позже. Сказать, что я разочарован — ничего не сказать. Кажется, кто-то слишком буйно фантазировал. Оказывается, Тая опять всё решила самостоятельно, не спрашивая моего мнения. Мы никак не можем прийти к единому знаменателю.

— А если ты так уж хотел видеть её беременной, наверное, нужно было бы озвучить своё желание. И спросить, как она на это смотрит.

Кажется, кто-то пытается меня учить. Но он прав, прав, чёрт побери. Откуда ей знать, что я хотел бы ребёнка? В последний раз, когда мы говорили об этом, я рычал и пугал её.

— Я сам. Разберусь и с этим, — кидаю ему уже на ходу. — А ты не лезь, не лезь со своими сплетницами. Грош цена их болтовне.

Он разводит руками. Согласился или нет — не знаю. И не пообещал ничего — это я тоже понимаю слишком хорошо. Более мутного и противоречивого типа с очень глубокими корнями неожиданных сюрпризов я ещё не встречал. Попался же он на Таином пути, будь он неладен, этот элитный щенок Ланской!

В тот же день я договорился о встрече с Варшавиным. Он ответил мне почти сразу. Благосклонно выслушал мои извинения за то, что я пропал на неопределённое время. Я так и видел, как он снисходительно кивает головой и ухмыляется. Но мне, честно говоря, было плевать. Главное — он согласился встретиться. Завтра. И опять не в кабинетной обстановке, а на приёме. Пришлось и это глотнуть. Илья всегда отличался редкостным упрямством и непредсказуемостью.

Хвала богам, в этот раз не требовалось приложение в виде жены.

— Расслабься, — Сева снова рядом, делает вид, что сдувает пылинки с моего пиджака. Сегодня он и счастливый, и серьёзный одновременно. Сытый лев. Самодовольный, как не треснет.

Он ничего не рассказывает, но я и так вижу: у него всё в порядке. И рука на перевязи как у особы королевской крови. И сам он — невыносимо сияющий, будто его в чане с хлоркой отмыли.

— Да. Всего лишь ещё одна ступень, — это аутотренинг.

— Всё будет хорошо! — хлопает Сева меня по плечу. Мне бы его уверенность и бодрость.

Это тихая вечеринка. Почти домашняя. Не вычурная. Летом жизнь немного замирает: приходит время отдыха и курортов. Но подобным вечерам есть место. Здесь уютно. Я хорошо знаю хозяина дома и его жену. У нас общие инвестиции и два совместных проекта, один из которых не завершён.

Варшавин опаздывает. Я терпеливо скучаю. Отказываюсь и от шампанского, и от закусок. Хватит с меня сюрпризов.

Он появляется с Еленой. Красивая пара. Но я бы всё же предпочёл, чтобы это хотя бы внешне походило на полуделовую встречу. С присутствием Елены это невозможно.

— Дядя! — целует она в обе щёки Петра Григорьевича Янышевского. Того самого партнёра по бизнесу. Хозяина дома. Как гром среди ясного неба. Дядя?!..

— Дорогая! — воркует и вьётся вокруг Елены Изольда, жена Янышевского. У неё пристрастие к ярким принтам. Преимущественно в сиренево-фиолетовых тонах. Почти фишка.

И от этой семейной идиллии я неимоверно напрягаюсь. Интуиция вопит, что за всем этим скрывается какая-то первостатейная гадость. И она не медлит появиться. Так молниеносно, что я даже опомниться не успеваю.

— Здравствуй, Эдгар, — чувствую холёную женскую руку на своём локте. Бледно-розовые ногти. Три золотых кольца обвивают тонкие аристократические пальцы. На одном из них поблёскивает бриллиант. Мне даже не нужно вглядываться, чтобы понять, кто так плотно и почти эротично припал к моему телу. Так, словно я её собственность.

— Снежана, — всё же смотрю на белые волосы, собранные в аккуратную причёску. На пухлые губы. Томный взгляд из-под длинных ресниц. Слишком длинных, чтобы быть естественными. Влажные глаза трепетной лани. Карие с поволокой. Лань. О, да. Снежана явно весит больше пятидесяти килограмм, хоть всё с фигурой у неё в порядке. Не к месту меня начинает душить смех. Зря.

— Как я рада видеть тебя, сестрёнка, — капризно кривит губы Елена. И от звука её голоса, и от того, как с прищуром она смотрит на меня, словно оценивая, я понимаю, что это только начало действа, которое мне не понравится.

— А я рада снова оказаться дома, среди родных, — льнёт Снежанна ко мне почти неприлично. — А ты всё такой же, Эдгар. Мужественный и возбуждающе красивый, — горячо шепчет она мне на ухо.

— Я глубоко и прочно женат, — пытаюсь отлепить её от себя, но у девушки воистину бульдожья хватка.

— Если ты сейчас обидишь или оскорбишь нашу дочь, — сладко улыбается мне Изольда, — можешь забыть об инвестициях и прочих радостях большого бизнеса. Потонешь как финансовый труп.

Эти слова холёная мегера Янышевская шепчет мне в другое ухо. Сквозь зубы, не забывая улыбаться на все свои тридцать два прекрасных, но фальшивых зуба.

Вспышки фотоаппаратов. Насмешливый взгляд Варшавина. Приподнятая бровь. Тонкая улыбка на губах Елены. Пышущие здоровым румянцем щёки Павла Григорьевича. Кажется, он любуется со стороны на застывший натюрморт: я в окружении его жены и дочери.

Хорошо продуманный спектакль. А я в нём — пешка. Разменная фигура. Козёл отпущения.