Глава 50. Эдгар и Тая

Эдгар

Иногда наступают моменты, когда хочется оглянуться назад. Посмотреть, всё ли ты сделал правильно. А если и ошибся, то признаться в этом хотя бы самому себе.

Всё это я сделал ночью. Забылся под утро нестойким сном и был вознаграждён: мне снилась Тая: воздушная, нежная, улыбающаяся. Мой талисман и знак.

Я, наверное, не спал и часа. Проснулся, когда за окном начало всходить солнце. Уже не сумерки, но и ещё не яркий день во весь рост. Чёртова жизнь: я не могу даже поговорить с матерью откровенно. Не имею сейчас на это права. Но она ждёт меня на кухне — посеревшая, с лицом, опухшим от слёз. Решилась таки. Её не напугать, наверное. Слишком много прожито.

— Как же так, сынок? Как же так-то? — смотрит на меня с укором. — Может, ты одумаешься?

— Всё решено, мама, — твержу я, как деревянный болван, с каменной мордой. Мне бы не сорваться. Сейчас это жизненно важно. — Займись лучше делом. Скоро уезжаю по делам — проследи за уборкой комнат.

Она хлопает глазами, обескураженная. Раньше никто не следил за этим. Кажется, она меня понимает. Взгляд у неё меняется. Мать даже украдкой оглядывается по сторонам. Смотрит мне в глаза. И я взглядом пытаюсь вложить всё, чего не могу сказать словами.

— Конечно, сынок, конечно, — она поправляет воротник моей рубашки, безотчётно проводит руками по плечам, разглаживая только ей одной видимые складки.

Звонок раздаётся в шесть утра.

— Встречаемся через час, — в голосе Янышевского нет больше покровительственных ноток. Он сух и деловит и даёт понять, «кто в доме хозяин». Больше нет нужды играть в добродушного и терпеливого тестя. Ну, что же. Видимо, это удел каждого, кто так или иначе прогибается.

— Она догадалась. Просила передать, что любит тебя, — говорит Игорь, как только мы отъезжаем от дома. И я расслабляюсь. Закрываю глаза, чтобы выдохнуть. Моя девочка. Настоящая ценность, а всё остальное — ерунда. Вне зависимости, что будет дальше.

— Всё хорошо, Эдгар, — успокаивает меня Сева по внутренней связи, — мы готовы.

Важно, что я готов. Лишь бы быстрее всё закончилось.

Янышевский ждёт меня. Веером, красиво, почти геометрически точно разложены бумаги. Взгляд холодный и цепкий, но на щеках играет румянец, что говорит о высшей степени его волнения.

— Ну, Эдгар Олегович, остался последний штрих, — показывает он искусственные зубы в оскале. Это у него улыбка такая. Шакалья. Падальщик, которому никогда не стать чем-то бо̀льшим.

— Да, конечно, — смотрю ему в глаза и постукиваю ручкой по столу. Цок-цок. Как топором по нервам. Склоняюсь, делая вид, что просматриваю бумаги.

А дальше…

Грохот. Крики. Я смотрю, как мечутся крысы, что попали в капкан.

— Пётр Григорьевич Янышевский, вы задержаны.

Пристав сухо зачитывает причины задержания. Нелегальный бизнес. Сокрытие доходов. Отмывание денег. Неуплата налогов.

— Ты пошёл против меня, щенок? — Янышевский не слушает, сверлит меня взглядом. Им владеет страх и бешенство — сумасшедший коктейль. — Сдохнешь ты и твоя сучка!

Кажется, меня удержали, а то бы я мокрого места от него не оставил.

Янышевского и его подельников уводят. А я стою, как статуя, во мне нет ни эмоций, ни чувств.

— Всё закончилось, Эдгар, — Сева пытается встряхнуть меня.

Я медленно поворачиваю к нему голову. Внутри меня бездонная гулкая пустота.

— Ничего не закончилось, Сева. Тая…

— Там всё под контролем, — бодрится он и пытается говорить уверенно, но по его дёрганым движениям я вижу: он чего-то не договаривает.

— Поехали! — оживаю я. — Ни одной секунды она не останется там, где опасно.

Он не спорит. Бежит за мной вслед. Я должен быть рядом, когда всё случится. Я должен если не успеть, то хотя бы быть рядом после всего. Янышевский не из тех, кто оставляет свои угрозы впустую.

Тая

Всю ночь я бродила по квартире как маятник. Сидела на кухне, пила чай. Металась по своей комнате и снова выходила. Падала на кровать и пыталась уснуть, но, кажется, лимит и сна, и спокойствия я исчерпала.

— Что ж ты как привидение! — не выдерживает тётка уже под утро. Ещё темно на улице, но скоро настанет новый день. Как прожить его здесь? Как выстоять? — Бродишь, ходишь, покоя от тебя нет. Явилась — будь добра, не тревожь тех, кому нужно отдыхать, например. Все нервы вытрепала.

— Тебе не понять, — не смотрю на неё. Лучше в окно. Туда, где когда-нибудь появится солнце.

— Любишь его, что ли? — что-то обречённо-примирительное сквозит в её голосе.

— Люблю, — поворачиваю голову. — Это как сердце из груди вынуть. Как душу заложить, лишь бы знать, что с ним всё хорошо. Не важно, рядом я или нет. Нужна ему или нет. Это как делаешь сотни ошибок, а потом находишь единственно верное решение. Другого быть не может. Жаль, что ты не способна всё это прочувствовать.

— Способна, — обижается вдруг тётка. — Думаешь, я всегда такой была? Старой да потёртой жизнью? Да и не старая ещё. Только… не приготовила мне жизнь удачливой судьбы. Захотела, чтобы я навсегда одинокой осталась.

Я не спрашиваю: «а как же я?». Потому что тётка сейчас не о полном одиночестве говорит, а о личном.

— И ребёнка потеряла, и не сложилось… А как только кто-то на горизонте появится, обязательно случается что-то эдакое.

По Феде грустит. Вот же — въелся ей в печень. Смутил душу. Там и так не совсем чисто да хорошо, а он ещё и добавил грязи.

— И ведь чуяло сердце, — тоскует тётка, — неспроста он появился, но так хотелось хоть раз не думать и не подозревать. Бабьему счастью поверить хотелось.

И я слушаю её тихий плач, и жаль мне её. Как она говорила? Своя же, пусть и противная.

— Любишь, значит? — прерывает она свои стенания. — Дорог он тебе, паршивец?

— Да, — говорю чуть слышно, а сердце колотится внутри, как свихнувшееся.

— Не посадишь тётку свою, если признаюсь?

Я боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть, а сама готова перед ней на колени встать, лишь бы она не отступила, договорила до конца.

— Вот как бабушка твоя, царство ей небесное, говорила: бес попутал. Злая была. После слов, что на свадьбе Гинц твой сказал. Ты ж знаешь: обиды я не спускаю. Любому, кто против меня пойдёт, мало не покажется.

Это она умела, да. Кляузы строчить. Справедливости для себя добиваться. Молчу, чтобы словом неосторожным не разрушить её откровения.

— Этот ваш, второй. В ресторан повёз. Задобрить, так сказать. После свадьбы-то. Твой паучище тебя уволок, дурочку простодушную, и-э-э-х, — выплёскивает тётка давно наболевшее. — Мужик, одним словом, кобель. Я так и не поняла ваших отношений. Странные какие-то обстоятельства. Но мне что? Ты не жаловалась. Назад не просилась. Да что об этом теперь. А тогда злилась, аж в глазах темнело. Отлучилась я из-за праздничного стола в туалет, а тут она ко мне и подкатила.

— Кто? — вырывается невольно — так остро её шёпот свистящий режет меня.

— Да кто её знает?.. Красивая такая, холёная… Ну, и ресторан был под стать. В жизни в таких не бывала-то. И как-то она так удачно, и настроение у неё созвучное было, будто тоже её обидели. На Гинца твоего бочку катила. Рассказывала, какой он мудак. Чтоб её… И что финансовый труп твердила. Мол, у него — пыль в глаза, а на самом деле, фикция, нет ничего. Обман. А я возьми да и ляпни: транквилизаторов ему с обезболивающими, чтобы сердце встало.

— Что?.. — у меня, кажется, и губы помертвели от тёткиных слов. В ушах — шум и вата.

— Убить она его хочет — знаю теперь точно. Я ж не пальцем деланная. Следила. Ушки на макушке. Знаю, что к чему. И что она травила твоего Гинца — тоже в курсе. По схеме моей, в сердцах сказанной. И её потом нашла, невелика наука. Правда, случайно…

Тётка глаза отводит. Дышит тяжело.

— Ты с ума сошла? — у меня начинает трястись всё внутри. — Что ты натворила? Куда ты влезла, тёть Аль?

— Да вот. Угораздило. Всё наперекосяк пошло, как твой Гинц появился. Одно, другое, третье…Федя ещё… Видела я их вместе. Федю и Яну эту. Думала, крутит она с ним. Ну и пригрозила. На свою голову.

— Шантажировала её? — хочу добиться правды.

— Что-то вроде того, — одной верёвкой повязаны. Деньги просила. За молчание. А потом подумала: даст не даст, а прибьют точно. Боялась тебе признаться. В больнице ещё подумала. И не смогла. Тюрьма как есть светит. И зацепила ты тогда. Жизнь спас, операция, лекарства… мимо не прошёл. А мог бы оставить подыхать — и всё. Я даже обрадовалась, когда ты приехала. Вот, думаю, всё не одна в этой квартире. Боязно самой-то. Не сплю ночами. Всё кажется, кто-то крадётся да шуршит. Жить хочется.

И сразу после её слов — звук непонятный. Словно упало что-то. Стекло звякнуло. Мы смотрим друг на друга испуганно.

— Ты что, окно открывала? — шипит тётка и с беспокойством смотрит на мою комнату.

— Открывала, — шепчу испуганно. — Душно, дышать нечем, а ночью хоть немного прохладнее.

— Дура ты дура! — мечется тётка и убегает куда-то.

А я одна. И слышу шаги.

И дверь моей комнаты открывается.

Стою, в ужасе открыв рот, и не могу дышать.

Высокая фигура вырастает из предрассветных сумерек и шагает ко мне.

— Какая удача, — улыбается Федя и делает большой шаг вперёд. Мне бы бежать, да некуда. Мне бы с места хотя бы сойти, а я не могу.

И тут начинается светопреставление. Звон стекла. Шум. Кажется, в квартиру лезут и через окна, и выбивают двери. Но недостаточно быстро: мужчина хватает меня и зажимает горло рукой.

— Один шаг или движение — и от нее ничего не останется, — произносит он почти спокойно.

Время замирает на миг.

Все становится расплывчато зелено-черным.

Ужас. Шок. И ни о чем не думается.

А затем — глухой удар, и Федя падает, увлекая меня за собой.

Я лежу на нем, а он дергается.

Сползаю и встаю на четвереньки — ноги не держат, встать невозможно.

Где-то там, вверху, стоит моя тетка. Белая повязка на голове. В руках — сковородка. Хорошая. Старая. Чугунная.

— Один-один, Федя, — произносит она, ворочая сухим языком во рту, а затем обводит штурмовиков медленным взглядом, — Кажется, я его убила.